Содержание

Процесс по поводу сокрытия церковных ценностей или, как говорили тогда в Полтаве «расправа», происходил летом 1922 года. Продолжался он несколько дней и происходил в здании музыкального училища на Пушкинской улице. Обвинялся священник Троицкой церкви Василий Иванович Зеленцов, 51 года, в тяжелом преступлении — в противлении изъятию церковных ценностей и в агитации других приходов последовать его примеру. Это был первый суд над духовным лицом и был посему «показательным».

Попасть на этот «процесс» было очень трудно и нужно было войти в зал заблаговременно. Большой зал был полон народа, многие сотни людей толпились на улице. Публика явно разделялась на два лагеря: светская и духовная, «за» и «против». Уверенная в победе и торжествующая, среди которой часто были слышны такие слова: «ну, патлатому покажут, как…» или «попа прикончат, скоро ему…» И бессильная и скорбная, надеющаяся только на милость Божию, среди которой многие, особенно женщины, открыто плакали.

На высокой эстраде стоял посредине большой стол, за ним сидели «судьи», на столе кипы бумаг. Слева за отдельным столом помещался «прокурор». Справа в стороне маленький столик, за ним на стуле сидел обвиняемый — о. Василий, в скромной рясе с крестом, на столике горели две свечи и лежал портфель с бумагами о. Василия и книга, которую он во время перерыва внимательно читал. Вероятно это было Св. Евангелие. В нескольких шагах от о. Василия за отдельным столом сидел его казенный защитник.

Отец Василий: довольно высокий, худой, бледный, длиннолицый, длинная полуседая борода и такие же волосы. Сколько запомнилась: грустная, кроткая, добрая и еще какая то улыбка не сходила с его лица во время всего «процесса»: в ней что-то отражалось, — то ли страдание, то ли жалость. Быть может жалость ко всем этим судьям, к толпе, ко всему этому земному.

Печальная деталь: прокурор на этом процессе был сын священника-беженца из западного края во время великой войны, коммунист Бендеровский, в то время еще сравнительно молодой человек, с высшим юридическим образованием. Этот подхалим из кожи лез — прислуживался. Во время обвинительной речи такие слова, как «черные вороны», «зубры контрреволюции» и т. под. поминутно сходили с его языка. Проклинал, грозил и требовал самого жестокого наказания. Позже он был назначен директором Полтавского музея, а еще позже, был, кажется, «изъят» и где то исчез в подвалах ГПУ.

Казенным защитником у о. Василия был старый (т. е. дореволюционный) полтавский присяжный поверенный г-н Оголевец, очень уважаемый всеми юрист, но роль его была, конечно, жалкая — лишь для проформы.

В качестве свидетеля на процессе выступал начальник тогдашнего ГПУ латыш Линде. Красивый, выхоленный, хорошо одетый, с военной выправкой, говорили, из царских офицеров. Помнятся его слова, сказанные обвиняемому приблизительно такого смысла: «как служителя культа и как врага советской власти, я вас с удовольствием расстрелял бы, но признаюсь, что я уважаю вас, как человека убежденного и стойкого»… В зале раздался шёпот… Незабываем последний день суда, последнее слово подсудимого и вынесение приговора.

Все с той же кроткой, грустной улыбкой и с выражением все той же жалости на лице, выступил о. Василий с последним словом. Сказал он свое слово очень коротко и далеко не использовал того времени, что полагалось ему по регламенту. Он осенил себя крестом и сказал приблизительно так: — «Много за эти дни говорили против меня, со многим я не согласен и многие обвинения я мог бы опровергнуть. Я приготовил большую речь по пунктам — вот она, — и показал рукой на тетрадь, — но я сейчас передумал и скажу немного. Я уже заявлял вам и еще раз заявляю, что я лояльный к советской власти, как к таковой, ибо она, как и все, послана нам свыше… Но, где дело касается Веры Христовой, касается храмов Божиих и человеческих душ, там я боролся, борюсь и буду бороться до последнего моего вздоха с представителями этой власти; позорно грешно было бы мне воину Христову, носящему этот святой крест на груди, защищать лично себя в то время, как враги ополчились и объявили войну Самому Христу. Я понимаю, что вы делаете мне идейный вызов и я его принимаю…» в толпе снова шёпот, все громче и громче становится гудение, и слышны возгласы: «поп агитацией занимается… поп зазнается, чего с ним возиться — пулю ему»… В то же время раздаются выкрики с проклятиями по адресу суда, многие плачут навзрыд, с некоторыми истерика. Что-то возражает председатель, но о. Василий перебивает его и говорит: — «дайте мне докончить, это мое право» и продолжает громко: «так я принимаю ваш вызов, и, какое бы наказание вы ни вынесли мне, я должен его перенести твердо без страха, даже смерть готов принять, ибо нет награды выше, как награда на небесах», — и еще что то добавил, но уже не было слышно: шум в зале увеличивался. А после речи, поклонившись залу, о. Василий сел на свое место. Суд ушел на совещание. О. Василий углубился в свою книгу, горели свечи, за спиной с винтовками стояли часовые.

В зале было душно, часть публики вышла на воздух, толпа людей еще увеличивалась, всюду были дебаты, споры, атмосфера накалялась. Сколько-то продолжалось это совещание, но наконец судьи вышли и началось чтение приговора. Сидящим далеко от эстрады не все было слышно, что читалось в этом приговоре. Отец Василий стоял за своим столиком, слегка опустив голову, спокойный, бледный, свечи отражали постаревшее за эти дни лицо, перед ним лежала раскрытая книга и казалось, что он не слушал этого приговора и читал эту книгу. Такое впечатление осталось у многих. Чтение приговора продолжалось довольно долго; наконец, были такие слова: на основании статей… таких то и таких то, суд постановил священника Зеленцова Василия Ивановича, 51 года, приговорить»… Дальше ничего нельзя было расслышать, ибо в зале поднялось что то невероятное: шум, крики — «убийцы проклятые», «будьте вы прокляты» и т. д. «Батюшка, дорогой, спаси вас Христос», «отец Василий, благословите нас».. Громкие рыдания, истерики, многие бросились к эстраде, «протягивая руки, как на благословение. Кого то схватили, кого то арестовали… Отец Василий при последнем слове приговора — «к расстрелу» — широко перекрестился и с той же спокойной улыбкой обернулся к толпе, благословляя маленькими крестами в воздухе и утешая: — «Господь с вами, успокойтесь, все в Божией воле, смотрите, ведь я спокоен, идите с миром по домам»… Его окружили и куда-то увели. Появилось много чекистов и милиция, а на улице в это время конная милиция разогнала громадную толпу. Вывели о. Василия под сильным конвоем и повели по улице, часть людей устремилась за ним. Тюрьма была недалеко и через несколько минут железные двери тюрьмы закончили эту тяжелую картину.

Сидел о. Василий в смертной камере. Одному из бывших заключенных в Полтавской тюрьме рассказывали об отношении к смертному приговору отца Василия. Он готовился к смерти с радостию, с каким-то необычайным, — на удивление окружавшим и даже администрации — восторгом, и как был огорчен, когда приговор был отменен.

Защитник подал о помиловании. В тот же день делегаты от заводов и всех полтавчан выехали в Москву к Ленину. Поскольку безбожные советы только-только утвердились на Украине (1920 год, они, видимо, посчитались и побоялись украинцев-рабочих (с которыми в последующие годы жестоко разделались) и заменили расстрел 10 годами заключения. О. Василия перевели в общую камеру. Почитатели не оставляли о. Василия ни на одну минуту. Каждый день получал он в тюрьму обильные передачи, цветы и книги. Это и дало повод одному «писаке» по фамилии Капельгородскому написать в местной газете «Большевик Полтавщины» кощунственный «акафист».

Чтоб как-нибудь уменьшить народную любовь к о. Василию и как-нибудь унизить и опорочить его, безбожники подвергали его всяческим насмешкам и оплеванию в Полтавской прессе. Но этот «акафист», состоящий из насмешек и \оскорблений, именно, как слуге Бога и Церкви, пророчески, наперекор себе, предрекал его прославление в Церкви Божией.

«Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня».

Среди заключенных, особенно среди уголовников он пользовался любовью и уважением. Называли они его — «наш о. Василий», или «наш батюшка», «наш отец», не позволяли ему выполнять наряды — чистить помещение, выносить «парашу», не сквернословили при нем и т. д., защищали от грубости тюремщиков и всяких негодяев. Это не нравилось властям и они перевели его в Харьковскую тюрьму на Холодную гору, где и отбывал он срок своего заключения, который по какой то амнистии был сокращен более чем на половину.

В те годы вошло в обычай у большевиков устраивать антирелигиозные диспуты. Приезжает в какой-нибудь город оратор из центра и читает антирелигиозный доклад в многолюдном собрании, обыкновенно в театре. А местные власти приглашают из местного духовенства оппонента. Могли выступать желающие и из публики на той или другой стороне. Был такой диспут и в Харькове. В качестве оппонента доставили из тюрьмы о. Василия. Рассказывали потом, что о. Василий произнес такую речь, о которой потом говорил весь Харьков и отголоски которой доходили и до Полтавы.

arrow_back_ios