Содержание

«ДВОР ЧУДЕС»

(Петроград, Мысль, 1922)

(полностью за исключением двух стихотворений)

Сергею Алексеевичу Попову-Одоевцеву

ПАМЯТИ ГУМИЛЕВА

Мы прочли о смерти его, Плакали громко другие. Не сказала я ничего, И глаза мои были сухие. А ночью пришел он во сне Из гроба и мира иного ко мне, В черном старом своем пиджаке, С белой книгой в тонкой руке. И сказал мне: «Плакать не надо, Хорошо, что не плакали вы. В синем раю такая прохлада, И воздух тихий такой, И деревья шумят надо мной, Как деревья Летнего сада». 1921

БАЛЛАДА О ТОЛЧЕНОМ СТЕКЛЕ

К. И. Чуковскому
Солдат пришел к себе домой – Считает барыши: «Ну, будем сыты мы с тобой – И мы, и малыши. Семь тысяч. Целый капитал Мне здорово везло: Сегодня в соль я подмешал Толченое стекло». Жена вскричала: «Боже мой! Убийца ты и зверь! Ведь это хуже, чем разбой, Они умрут теперь». Солдат в ответ: «Мы все умрем, Я зла им не хочу – Сходи-ка в церковь вечерком, Поставь за них свечу». Поел и в чайную пошел, Что прежде звали «Рай», О коммунизме речь повел И пил советский чай. Прошло три дня, и стал солдат Невесел и молчит. Уж капиталу он не рад, Барыш не веселит. А в полночь сделалось черно Солдатское жилье. Стучало крыльями в окно, Слетаясь, воронье. По крыше скачут и кричат, Проснулась детвора, Жена вздыхала. Лишь солдат Спал крепко до утра. В то утро встал он позже всех, Был сумрачен и зол. Жена, замаливая грех, Стучала лбом о пол. «Ты б на денек, – сказал он ей, – Поехала в село. Мне надоело – сто чертей – Проклятое стекло!» Жена уехала, а он К окну с цигаркой сел. Вдруг слышит похоронный звон – Затрясся, побледнел. Семь кляч влачат по мостовой Дощатых семь гробов. В окно несется бабий вой И говор мужиков: «Кого хоронишь, Константин?» – «Да Глашу, вот, – сестру. В четверг вернулась с имянин И померла к утру. У Никанора помер тесть, Клим помер и Фома, А что такая за болесть, Не приложу ума». Настала ночь. Взошла луна. Солдат ложится спать. Как гроб, тверда и холодна Двуспальная кровать. И вдруг… Иль это только сон? Вошел вороний поп. За ним огромных семь ворон Внесли стеклянный гроб, Вошли и встали по углам. Сгустилась сразу мгла. «Брысь, нечисть! В жизни не продам Проклятого стекла!» Но поздно. Замер стон у губ, Семь раз прокаркал поп, И семь ворон подняли труп, И положили в гроб, И отнесли его в овраг, И бросили туда, В гнилую топь, в зловонный мрак – До Страшного суда. 1919

«Всегда всему я здесь была чужою…»

Всегда всему я здесь была чужою – Уж вечность без меня жила земля, Народы гибли, и цвели поля, Построили и разорили Трою. И жизнь мою мне не за что любить, Но мне милы ребяческие бредни – О, если б можно было вечно жить, Родиться первой, умереть последней: Сродниться с этим миром навсегда И вместе с ним исчезнуть без следа!

«Дрожит и стынет…»

Дрожит и стынет В твоей руке моя рука. Со мной отныне Твоя тоска. – О, Мери! Мери! – Прощай, прощай, любимый мой! Открою двери, Уйду домой. В вечернем свете Левкои на твоём окне И губы эти Не видеть мне. И не услышу Над изголовьем голос твой, Когда на крышу Слетит покой. – О, Мери! Мери! – Любимый мой, прощай, прощай! Несчастным двери Откроет рай. 1922

БАЛЛАДА ОБ ИЗВОЗЧИКЕ

Георгию Адамовичу
К дому по Бассейной, шестьдесят, Подъезжает извозчик каждый день, Чтоб везти комиссара в комиссариат – Комиссару ходить лень. Извозчик заснул, Извозчик ждет, И лошадь спит и жует, И оба ждут, и оба спят – Пора комиссару в комиссариат. На подъезд выходит комиссар Зон, К извозчику быстро подходит он, Уже не молод, еще не стар, На лице отвага, в глазах пожар – Вот каков собой комиссар. Он извозчика в бок и лошадь в бок И сразу в пролетку скок. Извозчик дернет возжей, Лошадь дернет ногой, Извозчик крикнет: «Ну!» Лошадь поднимет ногу одну, Поставит на земь опять, Пролетка покатится вспять, Извозчик щелкнет кнутом И двинется в путь с трудом. В пять часов извозчик едет домой, Лошадь трусит усталой рысцой, Сейчас он в чайной чаю попьет, Лошадь сена пока пожует. На дверях чайной — засов И надпись: «Закрыто по случаю дров». Извозчик вздохнул: «Ух, чертов стул!» Почесал затылок и снова вздохнул. Голодный извозчик едет домой, Лошадь снова трусит усталой рысцой. Наутро подъехал он в пасмурный день К дому по Бассейной, шестьдесят, Чтоб вести комиссара в комиссариат – Комиссару ходить лень. На подъезд выходит комиссар Зон, К извозчику быстро подходит он, Извозчика в бок и лошадь в бок И сразу в пролетку скок. Но извозчик не дернул возжей, Не дернула лошадь ногой. Извозчик не крикнул: «Ну!» Не подняла лошадь ногу одну, Извозчик не щелкнул кнутом, Не двинулись в путь с трудом. Комиссар вскричал: «Что за черт! Лошадь мертва, извозчик мертв! Теперь пешком мне придется бежать, На площадь Урицкого, пять». Небесной дорогой голубой Идет извозчик и лошадь ведет за собой. Подходят они к райским дверям: «Апостол Петр, отворите нам!» Раздался голос святого Петра: «А много вы сделали в жизни добра?» — «Мы возили комиссара в комиссариат Каждый день туда и назад, Голодали мы тысячу триста пять дней, Сжальтесь над лошадью бедной моей! Хорошо и спокойно у вас в раю, Впустите меня и лошадь мою!» Апостол Петр отпер дверь, На лошадь взглянул: «Ишь, тощий зверь! Ну, так и быть, полезай!» И вошли они в Божий рай. 1921

«Ты заснул тревожным сном…»

Ты заснул тревожным сном. Вьётся белый голубь под твоим окном, И шумит ветвистый кипарис зелёный В лёгкой тишине. Мой печальный, навсегда влюблённый, Ты с другой во сне. Ночь, мороз и колкий снег. По Неве замёрзшей узких санок бег; С нею мчишься ты, с бледною и злою, К морю, всё скорей. Но не бойся, милый, я с тобою В комнате твоей. 1922

«За старой сосной зеленела скамья…»

За старой сосной зеленела скамья, Дорожки вели неизвестно куда, И детьми мы были – ты да я У голубого пруда. Ты тихо сказал: «Там за камнем – дракон С тремя головами, зелёный и злой. К обеду съедает девочку он, Но ты не бойся – ведь я с тобой». Нет, там не дракон, там добрый медведь. У него медвежата и липовый мёд, Он умеет плясать и любит реветь, С утра он нас в гости ждёт. Я проснулась. Белое утро зимы, Белый, торжественный Петроград. И это сон, что дети мы, И сном оказался драконий сад. И я рада, что храброго мальчика нет, И не нужен мне добрый медведь. Чего мне желать? О чём мне жалеть, Если ты меня любишь и ты – поэт? октябрь 1921

«Остроконечные чернеют в небе крыши…»

Остроконечные чернеют в небе крыши; Спит город тяжким сном. Шаги мои быстры, и сердце бьется тише. Вот и знакомый дом. Да. Окна пестрые, и на стене распятье, И сад в левкоях сплошь. Повсюду веянье незримой благодати. Ты, милый, здесь живешь. У запертых дверей я громко постучала Три раза, словно встарь. Ты вышел медленно, походкою усталой, Неся в руке фонарь. Ты на меня взглянул внимательней и строже И не узнал меня. Сказал: «Нехорошо людей во сне тревожить, Вам разве мало дня?» 1919

Баллада о Роберте Пентегью

Возле церковной ограды дом, Живёт в нём весёлый могильщик Том С женой своей Нэнси и чёрным котом. Если звонят колокола – Новая к Богу душа отошла. Роет могилу весёлый Том – Мёртвому строит уютный дом. Кончив работу, идёт он домой, Очень довольный своей судьбой – Могильное любит он ремесло. Быстро проходят зимние дни, Вот уже вечер и солнце зашло. В сумерках зимних мелькнули огни, Словно сверканье церковных свечей. Том прошептал: «Господи, сохрани», – И меж могил зашагал скорей. Кто-то зовёт его: «Том! Эй, Том!» В страхе он огляделся кругом – На свежей могиле уселись в ряд Девять котов и глаза их горят. Том закричал: «Кто меня зовёт?» «Я», – отвечает тигровый кот. Шляпу могильщик снимает свою – Никогда не мешает вежливым быть: «Чем, сэр, могу я вам служить?» «Скажите Роберту Пентегью, Что Молли Грей умерла! Не бойтесь – вам мы не желаем зла!» И с громким мяуканьем девять котов Исчезли между могильных крестов. Нэнси пряжу прядет и мужа ждет, Сонно в углу мурлычет кот. Том, вбегая, кричит жене: «Нэнси, Нэнси, что делать мне? Роберту Пентегью я должен сказать, Что Молли Грей кончила жизнь свою. Но кто такой Роберт Пентегью И где мне его отыскать?» Тут выскочил чёрный кот из угла И закричал: «Молли Грей умерла? Прощайте! Пусть Бог вам счастье пошлёт!» И прыгнул – в камин горящий – кот. Динь-дон! Динь-динь-дон! Похоронный утром разнёсся звон. Девять юношей в чёрных плащах Белый гроб несут на плечах. «Кого хоронят?» – Том спросил У Сэма, уборщика могил. «Никто не слыхал здесь прежде о ней, Зовётся она Молли Грей, И юношей этих не знаю совсем», – Ответил Тому уборщик Сэм И плюнул с досады. А Том молчал. О котах он ни слова ни сказал. Я слышала в детстве много раз Фантастический этот рассказ, И пленил он навеки душу мою – Ведь я тоже Роберт Пентегью – Прожила я так много кошачьих дней. Когда же умрёт моя Молли Грей? 1920
arrow_back_ios