Содержание

ГЛАВА I

На краю земли

1.

Ноябрь 1949 года.

Леденящий ветер пронизывал насквозь. Грязное небо сливалось с серыми водами Охотского моря, стирая линию горизонта на нет. Водяная морось, превращаясь в ледяные иголки, обжигала пожелтевшую кожу, хлестала по мордам с впалыми щеками и острыми скулами. Крики чаек смешались с хриплым лаем рвущихся с цепей псов и трехэтажным матом конвоиров. С крутого подъема каменистой сопки, где стояла одна из наблюдательных вышек, причал просматривался так, словно лежал на ладони. В мрачном безликом пейзаже странно выглядел белый красивый корабль. Сухогруз «Джуна» когда-то украшал порты Юго-Восточной Азии. Теперь, после войны, будучи трофеем, он получил новое крещение и, став «Михаилом Калининым», сменил место жительства. Знал бы всесоюзный староста, что приходится перевозить этому изящному красавцу, перевернулся бы трижды в тесном гробу.

Генерал, в своем кожаном тяжелом реглане без погон и надвинутой на лоб фуражке, похожий на каменного истукана, неподвижно стоял у перил смотровой площадки на самом верху двадцатиметровой вышки, сваренной из стальных опор электропередач, и с высоты птичьего полета всматривался в происходящее на борту лайнера. Крепко держась за поручень, дабы не снесло взрывными потоками ветра, он изредка поглядывал в бинокль. Свита генерала переминалась с ноги на ногу, прячась в застекленной будке. Тут никто никого ни к чему не принуждал. Хочешь морозить нос — стой на «выносе», не хочешь — иди под стеклянный колпак. Бесчисленное количество солдат и вохровцев с собаками, выстроившись в шеренгу, создали узкий коридор по обеим сторонам трапа. Первыми с борта сводили лошадей, ценный груз. Их вели под уздцы осторожно, неторопливо, держа дистанцию. Животные осматривались ветеринарами: каждая особь на вес золота. О недостаче и речи быть не могло. Следом за животными сгружали контейнеры с провизией, медикаментами, одеждой, посылками.

Терпеливый генерал не трогался с места. Погодой его не проймешь. На рубленном, грубо обтесанном лице только желваки ходили да жилы на висках дергались в такт ровному биению сердца. Черная трубка-носогрейка, зажатая в желтых зубах, кочегарила махрой, извергая клубы дыма, тут же сдуваемые ветром. Крепко стоял истукан на широко расставленных ногах.

Пришло время отдраивать главный трюм. Лебедка подняла гигантскую крышку, открывая черное жерло, похожее на пасть гигантского монстра. Из нее повалил пар, словно дым из пасти дьявола. Там, на глубине восьми метров, кишели люди-черви по колено в ледяной воде. Не залитого водой второго яруса нар хватало на четверть от общей массы муравейника. С палубы в жерло сбросили веревочные трапы. Для порядка трое солдат дали по длинной очереди из автоматов по верхним нарам. Попали не попали — значения не имело, теплые местечки всегда доставались уголовникам, а с ними мороки не оберешься. Срезали десяток голов — хуже никому не стало.

Солдаты отступили и взяли трюм в кольцо. Черная пасть начала в три ручья выташнивать наружу зеков, оставшихся в живых после пятидневного этапа. Прикладами их сбивали в одну колонну и, как скот, сгоняли по трапу на берег. Кто-то срывался, падал в мутную морскую пену с десятиметровой высоты и тут же уходил на дно. Отмучился! Повезло! Многие тащили мешки с пожитками, собранными в дорогу заботливыми матерями и женами. Тяжесть замедляла ход, и бедолаги получали удары прикладами в спину. Тех, что оказывались на берегу, прогоняли сквозь строй и разводили по загонам, похожим на спортивные площадки с высокой стальной сеткой. Проскочить трехсотметровый коридор безболезненно не всем удавалось, многих доставали острые клыки овчарок. Ноги не жалко, до глотки бы не добрались.

Загоны полнились серой живой массой, словно сброшенным с самосвала гравием. Тут формировались группы по сто человек для перегона в магаданскую транзитную тюрьму, находившуюся в четырех километрах от территории порта.

По деревянным ступеням на обзорную вышку взобрался крепкий мужик в прорезиненной куртке с откидным цигейковым капюшоном и в фуражке с морским крабом и треснутым козырьком, под мышкой он держал старый пухлый портфель с оторванной ручкой. Тяжело. Одышка. А тут еще ветрило с ног сбивает. Проще на колокольню Ивана Великого забраться, к тому же с нее есть на что посмотреть. Нагаева бухта глаз не радовала. Усталой шаркающей походкой старый морской волк прошел по скрипучим половицам от люка до открытой обзорной площадки и встал рядом с генералом. Тот даже головы не повернул.

— Здравия желаю, Василий Кузьмич!

— Здорово, капитан. Очередной бунт пережил? — хмуро прорычал генерал.

— И все-то ты знаешь, хозяин Колымы.

— Они же по колено мокрые. Опять шланги в ход пускал? — А ты придумал новый способ зверье разнимать? Худший этап на моей памяти. Блатных больше половины.

Тихие времена прошли. Помнишь, в конце 30-х одни контрики шли. Тихий народ. Потом, в 45-м, гнали эшелоны из Польши и Германии. Из лагерей в лагеря. Тоже без бунтов обходились.

— Да. Фронтовики народ гордый. Они войну прошли, на понт их не возьмешь. Порядок навели — блатных поприжали, на нож шли без страха. А теперь опять одну мразь гонят.

— Новая волна политических пошла, Василь Кузьмич. Бунтовали все. Стихийно. То, что урки на кон жизнь и барахло ставили, полбеды. Всех баб изнасиловали — тоже не беда. Обычный расклад. Сформированный этап перед погрузкой на судно селедкой накормили, а воды не дали. Сорок бочек с голодухи сожрали. Я об этом узнал, когда из Золотого Рога на сорок миль отошли. Корабль затрясло, как коробок со спичками. Страшно стало, Вася. Попытался воду бочонками в трюм спускать, куда там. В щепки разбивали. Пришлось весь запас шлангами закачивать. Затопил бунт. Другого выхода не нашел. Что я мог сделать с сотней солдат супротив трех тысяч?

— Сколько подохло?

— Четверть. Солью в море.

— Дизентерию привез. Мне своих болячек мало? Забыл эпидемию 40-41-го? Больше не допущу!

— Гони их в карьер. Или ямы не заготовил?

— А работать кто будет, Ефимыч? У меня план.

— С Ванинского порта готовится новый этап.

— Знаю. Не успеют. Декабрь на носу, берега бухты льдом затянет, до весны ждать придется. Мне люди нужны. Охрана и та дохнет, вольняшек в ВОХР набираю. Каждый штык на учете, скоро сам в строй встану. В Москве обо мне не думают, им план подавай. Прииски истощены, а золотишко в закрома сыпь. Кончилась лафа.

— Сколько помню, Василь Кузьмич, ты вечно недоволен. В Москве тебя ценят.

— Сегодня ценят, завтра к стенке поставят.

— Скажи-ка, Василь Кузьмич, а что флот делает у твоих берегов? Я ничего не слышал о военных базах в этом районе. Камчатский дивизион в 47-м расформирован.

— А при чем тут флот?

— Я дугу описываю, чтобы зайти в бухту с подветренной стороны. Не иду напрямки, как другие, мне бортовой ветер геморроя добавляет. Захожу с востока. Весной еще заметил сторожевик, болтающийся на рейде в бухте у мыса Чирикова. Что за корабль, не разглядел, слишком далеко. Но сейчас опять его видел на том же месте. Прострел видимости хороший. Там обычно густой туман и мелей много, даже сторожевикам заходить в бухту опасно, а этот все рекорды бьет. Берега там дикие. Может, командование ТОФ [1] запросить?

— Сам разберусь. Не лезь.

— Хозяин — барин. Только морякам у твоих берегов делать нечего.

Генерал поднял руку. Из стеклянной будки выскочил подполковник в грубой шинели и взял у капитана портфель.

— На сортировку, товарищ генерал?

— Не гони волну, Сорокин. Санитарный контроль на ворота, всех дизентерийных — в сторону, в колонну, и строем к пятому котловану.

— В расход? Подогнать машины?

— Ты мне заразу на транспорт занести хочешь? Сами доплетутся.

— Патронов мало.

Генерал глянул на капитана. Тот отрицательно покачал головой.

— Опять с материка боеприпасы не прислали?

— Я тут ни при чем, — пожал плечами капитан.

— Десять верст протопают, сами в котлован свалятся. Умирающих на пути не бросать, пусть их волокут живые. Нам только эпидемии не хватает для полного счастья. Заровняешь котлован бульдозером, не то ветер заразу по всему колымскому тракту разнесет.

— Они же заледенеют в отстойниках, пока вы их сортировать будете… — неуверенно сказал капитан.

— Ты свое дело сделал, Ефимыч. Искупал этап в ледяной воде, теперь рот не разевай. Груз принят, бумаги приняты. Отчаливай. Надеюсь, хлорки тебе хватит трюмы промыть.

Лицо генерала побагровело. Он стиснул зубами трубку.

Старый моряк, переваливаясь с ноги на ногу, побрел к люку вышки.

Никто никого не винил, никто ни на кого не обижался. Каждый жил по своим законам и уставам. Их диктовали не люди, а условия. Проснулся — значит жив, а дальше как карта ляжет.

2.

Рядом с вахтой находился административный корпус транзитной тюрьмы. Дальше, через всю зону транзитки, тянулись ряды бараков с покатыми крышами, похожие на колхозные теплины. Территория была обнесена густой паутиной колючей проволоки, через каждые сто метров — «скворечники» [2] , оборудованные прожекторами и пулеметными установками. В стороне от КПП, у дороги, стояло уродливое здание бани без окон, где каждый новобранец смывал с себя прошлое, оставляя надежду, волосы, вещи, деньги, фотографии родных, спрятанные бритвы, финки, одним словом, все, кроме татуировок. Тянувшаяся от загонов разноперая колонна входила с одной стороны, выходила с другой, но уже подогнанная под общий стандарт — серо-мышиная масса с обритыми тупыми машинками головами. Сотни разбивали на четыре части и по двадцать пять человек загоняли в грузовики. В тесноте, да не в обиде. Втискивались. Сесть трудно, но по дороге при утряске каждая задница доставала до скамьи, по собственному желанию уже не встанешь, моли Бога, чтобы кости не хрустнули.

Мрачный генерал теперь стоял у окна в кабинете второго этажа административного корпуса и безучастно наблюдал за потоком новобранцев, проходящих фильтрацию. Полковник Челданов, правая рука генерала, коротко, но четко докладывал обстановку:

— Списать придется триста семь человек. Безнадежные. Семьсот тридцать можно поставить на ноги, переправим их в центральную больницу на левый берег Колымы. Из Владивостока отправлено три тысячи сто девять голов. Этап сдан в количестве двух тысяч трехсот семидесяти двух. Недочет — семьсот тридцать семь единиц, замоченных капитаном во время бунта. Трупы остались на борту. Я распорядился дать больше горячей воды в баню, по пять шаек на рыло. Отогреются. Тех, кто держится на ногах, отправлю на сорок седьмой километр, в Докучаевский леспромхоз. Пару месяцев на адаптацию им хватит, потом перераспределим, растасуем, залатаем дыры.

— В Хабаровске комплектуют этап. Надеются перекинуть его в Ванинский порт к концу месяца. Не верю. Байки. Навигация кончается, а значит, до весны будем жить с тем, что есть. Сплошной дефицит. Во всем. Москве нужен план, а не наше нытье. Оправдания не принимаются, — не оборачиваясь, пророкотал генерал.

— Выстоим, Василий Кузьмич, не впервой. Лошадей пригнали здоровых, и то спасибо.

— Что еще?

Полковник открыл папку и переложил листы.

— Кальсоны, рубахи, суконные портянки — три с половиной тысячи пар. Стеганные ватные штаны, гимнастерки, кирзовые ботинки — три тысячи двести пар. Телогрейки, бушлаты, шапки-ушанки армейского образца — три тысячи.

— Что с медикаментами?

— Опять пенициллина не хватает, до навигации не дотянем.

У генерала на скулах заходили желваки. Выругался и сел за пустой письменный стол, вычищенный до блеска. Грязи генерал не выносил, ее под ногами хватало. Полковник стоял, генерал сидел. Оба молчали.

Первый заместитель начальника Дальстроя генерал-майор Белограй больше пяти лет ходил в первых замах и больше года носил приставку «и.о.». Год назад назначили нового начальника — месяца не выдержал, слег в госпиталь. До сих пор и не оправнлся. Его имени никто не успел запомнить, а в глаза единицы видели, так что Белограй Василий Кузьмич оставался полноправным хозяином Дальнего северо-востока страны, с безраздельной властью над всем гражданским населением, не считая ста восьмидесяти тысяч заключенных в богом обиженном крае. Его власть не распространялась только на военных и Тихоокеанский флот, однако по неписаным законам военные округа оказывали содействие и посильную помощь дальневосточному императору. Неровен час. сам угодишь в его сети, будь ты адмирал или солдат. Суровый мужик, жесткий. Другим быть не мог: с 32-го осваивает Колыму. При нем зарождались великие комсомольские стройки Воркуты, Печоры, Караганды, Комсомольска-на-Амуре и Колымы, и всегда он ощущал нехватку кадров, главным образом вольнонаемных. Службу начинал при Ягоде, пережил ежовщину, получил орден от Берии, Меркулова не заметил и теперь подчинялся министру госбезопасности Абакумову. Но это формально. Дальстрой продолжал курировать Берия, хотя в последнее время Лаврентий Павлович меньше времени уделял Дальнему Востоку, все его внимание сконцентрировалось на атомной промышленности. Черный гений преуспел и в этих делах. В Семипалатинске испытана наша первая атомная бомба. Не так был страшен взрыв родной сестрицы американской бомбы, как взрывная волна, поднявшая на дыбы все мировое сообщество. Дядя Джо, так называли Сталина на Западе, стал полноценным и грозным противником Штатов. Упустили ребята момент, и теперь придется считаться с амбициями Союза Советских Социалистических Республик. Генерал Белограй знал больше того, чем ему полагалось. На его рудниках, приисках и лесоповалах работали лучшие кадры из всех отраслей. В том числе физики и оружейники из КБ Курчатова. Он лично с пристрастием допрашивал специалистов, если какая-то тема его особенно интересовала. Генерал не отставал от жизни, слушал по ночам приемник, подаренный ему краснофлотцами. Английский язык знал, как родной, но никогда не афишировал этого. Японские радиоканалы ему переводил на русский пленный японец. Толковый малый, генерал его ценил. Даже таскал за собой в свите. Японцев в лагерях хватало. Дохли как мухи, не было в них русской стойкости, зато работали слаженно, бегом и с песнями, не бунтовали и от блатарей отбивались лихо. По одиночке их не селили, только бригадами. Это спасало им жизнь.

Генерал глянул исподлобья на полковника. Что бы он без него делал…

Невысокий крепыш в длинной артиллерийской шинели до пят и тоже без погон. Не ясно: шинель носил до пят, чтобы выше казаться или хотел на Дзержинского походить? Судя по бородке клинышком, нравился ему железный Феликс. А погоны не носил, потому как их генерал не носил. Ничего своего, одно подражание. Многие старались подражать Белограю. Василий Кузьмич китель редко надевал. Его и без погон любая собака узнает, как и Челданова, впрочем. Главные бугры.

Харитон Петрович Челданов занял должность начальника УСВИТЛа [3] после повышения Белограя еще в 45-м. Рекомендацию давал сам Белограй, полковник помнил это и ценил. Сейчас Челданову стукнуло сорок. Энергии немерено, знаний не меньше, а главное — у него уникальная память. Ходячая картотека. Он помнил заключенных по именам, знал кто, за что и когда сел, их гражданские профессии. Благодаря Челданову генерал выискивал среди многотысячной толпы нужных специалистов и, ведя допросы, пополнял свои знания в разных областях. Особо ценные консультанты переводились на легкие работы и получали двойную пайку. Генерал отбирал тех, кто еще мог послужить отечеству. Мелочь, конечно, по сравнению с общим объемом грехов, не поддающихся замаливанию, но если твоя должность носит название «Палач», то твой вклад во спасение душ можно считать безмерным.

Лютый генерал слыл бессребреником. О наживе не думал, жил в рубленом доме один. Полковник позволял себе роскошь: выстроил хоромы, имел две квартиры — одну в Магадане, другую в Хабаровске, и ни в чем себе не отказывал. Белограй знал это, но закрывал на его «шалости» глаза. Хороший служака со светлой головой, трезвым мышлением и феноменальной памятью мог себе позволить лишнее. Радостями в зоне вечной мерзлоты никто не избалован.

— Скажи-ка мне, Харитон, есть ли сейчас на ближайших лесоповалах, Чердынском и Докучанском, опальные военные моряки? — неожиданно спросил генерал. — В начале 46-го целый этап пришел.

Вопрос застал полковника врасплох.

— Да, тогда со всех флотов собрали, как мусор. С нашего больше всего.

— Мусор оставь себе, Челданов.

— Это я так. Ребята с боевыми наградами. Кузнецовские чистки.

— Где распиханы?

— На Сеймчанских приисках. Для порядка и слаженности отправляем корабельными бригадами. Блатарей вмиг на место поставили. Работают «на урок» [4] , план по золоту гонят, не придерешься. Все со штампом «ТФТ» [5] . Они доживут до свободы. Характер. Флот есть флот.

— Мне нужен грамотный командир из плавсостава ТОФа. Наш, тихоокеанский старожил.

— За сутки найду.

— Считай, что они у тебя есть. Привезешь его ко мне. И не вздумай туфту подсунуть.

— Когда такое было, Василь Кузьмич! Я свое дело туго знаю.

— На сегодня с меня хватит. Вызывай машину.

[1] ТОФ — Тихоокеанский Военно-морской флот.

[2] Скворечники — сторожевые вышки.

[3] УСВИТЛ — Управление Северо-Восточных исправительно-трудовых лагерей.

[4] Урок — выполнил план и свободен, работа не от звонка до звонка.

[5] ТФТ — тяжелый физический труд. Штамп ставили в личной карточке заключенного.

arrow_back_ios