Рейтинг книги:
5 из 10

Ампирный пасьянс

Лысяк Вальдемар

Содержание

Дюма, обладавший волшебным талантом докапываться до тайн истории, узнал, что ненавидящие шефа Сюрте преступники дали ему прозвище "Шакал", и в Парижских могиканах он создал по образцу Видока фигуру начальника полиции с фамилией Джекел (на английском языке Jackal – шакал).

"Шакал знал всех бандитов, воров и мошенников Парижа – все это болото, эта пандемия древней Лютеции никогда не могла скрыться от его взгляда, несмотря на темень ночи, глубину закоулков и количество укромных местечек. Увидав выломанное окно или ножевую рану, он говаривал: Хо-хо, а эта штучка мне известна, это работа такого-то и такого. И редко когда он ошибался. Могло показаться, что Шакал не подчинялся никаким естественным потребностям – когда у него не было времени на еду, он и не ел; когда желал не спать, то не спал. Переодевался он с естественной свободой – в качестве банкира, генерала Империи, портье или нищего сторожа, купца-бакалейщика или денди он на голову побивал самого искусного комедианта (…) Мужчины представлялись ему одним громадным сборищем марионеток, за веревочки которых дергают женщины, потому-то при любой афере, когда ему сообщали о заговоре, убийстве, краже, похищении, взломе, святотатстве или самоубийстве, он давал своим людям единственный совет: cherchez la femme (…) Он был один на всем свете, как будто Провидение лишило его семьи, желая не допустить никаких свидетелей к этой таинственной жизни".

Каждый из этих императоров французской литературы прошлого столетия в своих описаниях подкидывал в описание Видока какую-нибудь истину. Видок Гюго – это инспектор Жавер в Отверженных. Гюго безошибочно вычислил психологические мотивы вступления Видока на полицейскую службу (Бальзак, скорее, занялся внешними мотивами, необходимостью, вытекающей из ситуации):

"С возрастом он пришел к выводу, что находится вне общества, и усомнился в том, попадет ли он когда-либо в его ряды. Он заметил, что общество неизбежно отталкивает от себя две группы людей: тех, кто на это общество нападает, и тех, кто это общество стережет; на выбор у него были только эти две группы, и в то же самое время он чувствовал в себе любовь к суровости, порядку и честности, приправленную неописуемой ненавистью к той расе бродяг, к которой принадлежал и сам. И тогда он вступил в полицию".

Оба, Дюма и Гюго, хотя часто копировали Видока даже во второплановых мелочах (и Шакал, и Жавер со страстью нюхают табак), совершили одну громадную ошибку, делая своих Видоков по сути честными, не думающими о выгоде жрецами правопорядка, чего Бальзак не сделал. Причина очень проста Бальзак знал Видока лично, Дюма же с Гюго читали апологетические Мемуары и дали себя обмануть.

Дюма писал о Шакале: "Укрощение зла было целью его жизни, он не понимал мира с иным предназначением". Гюго о Жавере: "В этих двух словах заключалась вся его жизнь: "Сторожить и следить" (…) он питал религиозный культ к своей профессии (…), он задержал бы собственного отца, сбегающего с галер, и обвинил бы собственную мать, если бы та переступила закон. И сделал бы он это с чувством внутреннего удовлетворения, которое дается добродетелью. Со всем этим вся жизнь его была отречением, отстранением, суровой чистотой обычаев, без каких-либо развлечений. Это было непоколебимой обязанностью; полиция понималась им так же, как спартанцы понимали Спарту, безжалостная погоня за нарушителями закона, стальная честность, шпик из мрамора, Брут в теле Видока". Сам Видок наверняка бы посмеялся, читая такие слова. Если он и был фанатиком, то только одного – денег. Борьба с преступлением была для него стихией и приключением, но прежде всего профессией, и если бы она не приносила доходов, он бы пальцем не шевельнул ради добра закона.

Видок же был и первоосновой для первого классического детектива в литературе. В апреле 1841 года По опубликовал в "Грехем'с Мегезин" новеллу Убийство на улице Морг [К той же самой криминальной серии По принадлежат еще и Тайна Мари Роже и Похищенное письмо. Этот последний сюжет американца чуть ли не скопировали Конан-Дойл и Честертон]. Как считается, что именно так родилась детективная литература. В 1976 году Георг Хензель так нача статью о ней в газете "Франкфуртер Альгемайне": "Вначале было "Убийство на улице Морг"…" Неправда. Вначале были Мемуары Видока, которыми По воспользовался, становясь духовным отцом Конан-Дойла, старушки Кристи, Уоллеса, Сименона, Чендлера, Честертона и многих других, точно так же, как и созданный им в Убийстве… по образцу Видока шевалье Огюст Дюпен был духовным отцом Шерлока Холмса, Пуаро, Мегре, патера Брауна и других знаменитостей литературного детектива. У истоков всего этого бизнеса лежали Мемуары Видока.

Сам По воспользовался фамилией Дюпен от героини одной из афер, описанных в Мемуарах и снабдил собственного детектива видоковскими "умственными способностями, называемыми аналитическими", которые мы теперь называем дедукцией. В Убийстве на улице Морг находится небольшой трактатец на тему дедукции, а такжн любопытное критическое замечание о первом "детективе-аналитике, каким был Видок: "К примеру, у Видока имелся следственный нюх и огромное терпение. Но, не образованный в мышлении, он совершал постоянные ошибки, вытекающие именно из усиленности его следственных поисков. Тем самым он уменьшил свою способность видения, глядя на предметы со слишком близкого расстояния. При этом он обладал способностью с необычной быстротой заметить одну или пару подробностей, но, концентрируя внимание на них, он, понятное дело, терял образ в его целостности. Так оно и бывает, если кто-то желает быть слишком глубоким. Истина не всегда находится в колодце".

14

К сожалению, истина о Видоке находится как раз в колодце, причем настолько глубоком, что дна достичь невозможно. Он сам начал копать этот колодец, а закончили уже его последователи, "приличные" мещанские шефы Сюрте (Аллар, Канлер, Клод, Масе и другие), которые стыдились того, что их любимая полиция была организована бандитом.

Стыдиться Франсуа Видока – какая глупость! Принимая те же критерии стыда, следовало бы также, если не сильнее, стыдиться другого великого Франсуа – Франсуа В. Неужто Вийон не был всю свою жизнь бандитом, вором, разбойником из разбойников? Но вместе с тем он был еще и гениальным поэтом, так же как Видок гениальным полицейским, кто превратил уголовное расследование в великое детективное искусство. Если же принимать мораль в качестве единственного критерия к оценке искусства, то Вийон был бы самым паршивым поэтом Франции, а Макиавелли – величайшим кретином Апеннинского полуострова.

Оскар Уайльд не ошибался, когда писал: "Искусство и преступление не обязаны исключать друг друга. Домашние добродетели не являются основой для искусства, хотя для второплановых художников способны сделаться достаточной основой. Искусство не выносит моральных оценок".

ТУЗ ПИК

1773
РОБЕР СЮРКУФ
1827
КОРСАР

Он был малонцем, как Шатобриан, как Ламенне, как Бруассе

– эти корсары искусства, философии, науки. Сражался он в

то же самое время, что и они, и точно так же красиво. Он

был из породы тех, у которых мысль всегда идет наряду с

действием и которые не удовлетворяются банальностью

будничных побед и усмешками фортуны. Делая из него

последнего из великих рыцарей океана, судьба выгравировала

портрет идеального корсара.

Рожер Версель в "Лицах корсаров"
1

На наиболее выдвинутом в Ла-Манш конце Сен-Мало на высоком пьедестале стоит памятник вооруженному мужчине, который выпрямленной рукой указывает в море. Как бы желая этим сказать: море, моя любовь.

Отсюда можно видеть два скалистых островка, обмываемых приливом. На одном из них находится гробница Шатобриана, на втором – старинный форт, возведенный великим Вобаном.

Ритмичный окрик волны, разбивающейся на укрепленном берегу "cite corsaire", вкус осевшей на камнях соли, старинная корабельная пушка на крошащихся ступенях, ведущих к музею. Скрип прошитых железом дверей. Забегаловка в переулке и терпкое красное вино в стакане сидящего напротив оборванца, который выходил в море еще до того, как начал выпивать. Он рассказывает мне о гордости города, о "короле корсаров" – Суркуфе, про его рейды в Индийский Океан, про сказочное его состояние, и про то, как, строя дом в находящемся рядом Рианкуре, он попросил императора разрешить ему покрыть стены… золотыми наполеондорами. Бонапарте не воспрепятствовал, но выразил, однако, удивление и сомнение относительно возможности реализации подобного каприза. Император считал, что монеты будут укладываться плашмя. Уязвленный Сюркуф покрыл стены монетами, уложенными стоймя на ребре!

arrow_back_ios