Содержание

В 300 м к юго-западу от наступавших японцев находилась Макураямская седловина, а в 250 м позади ее (хотя японцы об этом и не знали) располагались два русских батальона, которым была поручена оборона этой части русской позиции. Оба этих русских батальона погружены были в глубокий сон. Если бы даже японцы были всеведущими, то они не могли бы действовать с большей быстротой. Не теряя ни одной минуты они, как стая собак, отчаянно пустились преследовать убегавшую к Макураямской седловине заставу.

Звук выстрелов на русской заставе произвел тревогу по ту сторону седловины. Беспорядочной толпой, полураздетые, полупроснувшиеся русские, совершенно в таком же виде, как британцы под Маджубой, взбирались поспешно с запада на седловину. Даже в такой критический момент дело во многом зависело от случая. Подобно тому состязанию за достижение хребта, которое происходило между нашей кавалерией и бурами у Уэлькомской фермы в Южной Африке, первая добравшаяся до вершины сторона, будь это только на 10 м, получала бы огромное преимущество. Как обыкновенно, счастье оказалось на стороне японцев, и они достигли вершины ранее русских на эти самые 10 м.

Взобравшись на седловину, японцы, к своему крайнему удивлению, очутились лицом к лицу с полураздетой, беспорядочной толпой русских, задыхавшейся от бега и, видимо, без офицеров. В одно мгновение японцы спустились вниз и начали стрелять на выбор в открыто стоявшую массу людей, находившуюся чуть ли не прямо под дулами их ружей. Хотя русских было в два раза больше, но, казалось, все слагалось против них. Их люди были в замешательстве, среди них не было всем известного начальника, который мог бы отдать приказания. Солдаты не могли как следует себе уяснить, что такое происходило кругом, и с ними не было их ротных офицеров. Японцы же, наоборот, были в полном порядке, бодры и отлично знали, что им делать.

То обстоятельство, что при подобных условиях у русских все-таки не было паники, нужно отнести к большой их чести. Они энергично, по меньшей мере в продолжение получаса, боролись за седловину (хотя им не разу не удалось овладеть ее хребтом)…»

Генерал Куроки, осведомленный о расположении русских войск, главный у дар своей пехоты и артиллерии нанес по расположению 10-го корпуса, который сильным атакующим ударом противника был застигнут врасплох и понес большие потери. Командир корпуса генерал К.К. Случевский ночью отвел войска за реку Ланхэ.

Однако на правом, северном фланге Восточной группы наступавшая впереди других сил японской армии Гвардейская дивизия встретила такое упорное сопротивление, что за день упорного с обеих сторон боя не смогла продвинуться вперед. Но свой бой императорские гвардейцы все же неожиданно выиграли, поскольку сражавшиеся с ними русские войска получили приказ отступить на новые позиции.

Русским войскам, и прежде всего их командирам – от ротного до полкового, – приходилось учиться воевать. Поручик 9-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Борейша в описании боевых действий 17 августа на Цофангунской (передовой Ляоянской) позиции рассказывал о таком боевом эпизоде:

«Моей роте было указано идти из резерва на поддержку 24-го Восточно-Сибирского стрелкового полка. Рота двинулась во взводной колонне и в этом строю неожиданно оказалась в районе действия японской шрапнели. Разрывы шрапнели стали сосредотачиваться вокруг нас. Я и солдаты мои были так смущены, что мы бессознательно продолжали движение в этом неудобном строю, неся потери.

Командир 24-го полка полковник Лечицкий, заметив наше неискусное движение, подошел к роте и спокойным голосом разъяснил, что ротные колонны – строй, который нельзя применять в сфере действительного артиллерийского огня; что на этом удалении от японцев выгоднее всего движение повзводно змейками. Он приказал перестроить роту и указал выгодный подступ для подхода к стрелковой цепи. Под потоком шрапнели полковник Лечицкий удивительно напоминал мне учителя русского языка, исправляющего диктовку ученика приготовительного класса».

Войска русской Маньчжурской армии почти всюду оставляли занимаемые позиции и отходили на север к Ляояну. Японское командование осторожничало, хотя и добилось захвата стратегически важных позиций в Южной Маньчжурии. О настроении командования Маньчжурской армии можно хорошо судить по донесению генерала А.А. Бильдерлинга в штаб армии на имя командующего генерала от инфантерии А.Н. Куропаткина:

«Убедительно прошу, если только по общему ходу дел на театре войны представляется возможность, разрешить мне снять утомленные войска с позиций и без боя, в виде обыкновенного марш-маневра, отвести их на указанные нам позиции под Ляояном. Поведу войска с музыкой, с песнями, весело, не торопясь, и надеюсь привести их бодрыми, сильными духом для решительного боя».

Куропаткин первоначально планировал дать противнику новый бой у Хайчена, но почти сразу же отказался от такой мысли: 1-я японская армия, которая нанесла поражение 10-му корпусу и потеснила Восточную группу, оказалась всего в 35 километрах от Ляояна. Командующий приказывает Южной группе оставить Хайчен и, совершив два перехода, занять для обороны позиции у Айсянцзяна.

Такие беспричинные для нижних чинов и младших офицеров отступления без упорных боев все дальше на север надломили боевой дух русских войск. К тому же длительные переходы по раскисшим от частых дождей дорогам изматывали людей физически. Участник ля-оянских боев А.А. Игнатьев писал об отходе войск к Ляояну:

«Войска Маньчжурской армии с глухим сознанием какой-то несправедливости отступали по приказанию начальства даже там, где противник был успешно отбит стройными залпами и могучим штыком наших сибиряков».

Ляоянский укрепленный район состоял из трех оборонительных позиций полевого типа: арьергардная, передовая и 15-километровая главная. Окопы были вырыты, как правило, полного профиля, перед ними местность для обстрела была на 200 – 500 метров расчищена от зарослей гаоляна, служившего прекрасным укрытием для японской пехоты.

arrow_back_ios