Содержание

Эта обстановка, которую Наполеон приготовил для императорской дочери, превосходила все, о чем могла мечтать какая-либо принцесса. Она стоила, включая сюда и драгоценные украшения, пять миллионов франков, – огромная сумма по сравнению с приданым невесты в 500 000 крон.

Но и собственная личность Наполеона должна была предстать молодой Марии-Луизе в возможно более выгодном свете. Мужчина сорока одного года не был уже достаточно молод для девятнадцатилетней девушки. Могло случиться, что Мария-Луиза нашла бы его слишком старым; поэтому он старался насколько возможно подмолодиться и прихорошиться. Он, который никогда не хотел слишком возиться с портными и сапожниками, – он терпеливо примерял теперь разные модные фраки и сюртуки, изящные сапоги и башмаки с пряжками. Он, уже весьма солидный человек, попытался даже еще раз поучиться танцевать, потому что он узнал, что Мария-Луиза, как и все австриячки, обожает вальс. Однако – увы! – и на этот раз, как и в дни его юности, ему так же мало удалось достигнуть чего-либо в искусстве Терпсихоры, как ни старались над ним королева Гортензия и эрцгерцогиня Стефания Ваденская. Все же он хотел во что бы то ни стало показаться молодым в глазах Марии-Луизы. Чтобы похудеть, он много охотился и ездил верхом, а также много двигался на открытом воздухе.

Тем временем поезд невесты приближался к городкам Суассону и Копьеню. Между ними лежал лес. Там, в раззолоченной и покрытой пурпуром палатке Наполеон и Мария-Луиза должны были встретиться в первый раз. Начиная от Мюнхена, невеста императора каждый день получала письма от своего нареченного. Гигантское, жирное Н., которым Наполеон подписывал свои любовные послания, удивительно характеризует его ненасытное честолюбие, гордость и удовлетворение, которые он испытывал в то время. Кроме того, уже начиная от Штрасбурга, он делал каждое утро сюрпризы своей невесте, посылая ей свежие цветы из своих оранжерей или же добычу своей охоты. Он знал, что эрцгерцогиня любила цветы, а также и что-нибудь лакомое к своему столу, – и вот он тотчас же пустил в ход все, чтобы доставлять ей и то и другое.

Подобные знаки внимания со стороны жениха очень льстили Марии-Луизе. Они смягчили постепенно то нелестное представление, которое она втайне составила о нем. Ей очень нравились нежные и лестные выражения, которые он умел искусно вплетать в свои письма, и под конец она так привыкла ежедневно получать от него доказательства его нежной склонности, что была очень огорчена и расстроена, когда однажды курьер не подоспел к определенному времени. «Я спокойна насчет своей судьбы, – писала она из Штрасбурга своему любимому отцу, – я уверена, что буду счастлива; мне хотелось бы, чтобы вы могли прочесть письма, которые мне пишет император Наполеон: право, он бесконечно внимателен ко мне».

Само собой разумеется, что она отвечала на каждое письмо своего нареченного, и Наполеон, по словам приближенного Меневаля, был очень часто «осчастливлен очень длинными ответами». Последнее письмо император получил от своей будущей жены, когда она выехала из Реймса и находилась на пути к Суассону. Тут он не смог больше оставаться в Компьене, где он находился с 20 марта со всем своим придворным штатом. Вся семья Наполеона была тут налицо, исключая принца Евгения и королевы Гортензии, которые должны были явиться в Компьен уже после прибытия туда Марии-Луизы. Это была опять-таки похвальная предупредительность со стороны Наполеона, потому что ему казалось, что присутствие детей Жозефины в первый момент прибытия может быть тягостным для Марии-Луизы.

Весь церемониал, выработанный с такими невероятными усилиями до мельчайших подробностей, вдруг был забыт. Что Наполеону было за дело до суждений придворных? Он ведь не был прирожденным принцем, значит, не был воспитан на всех тех правилах внешности, которые играют такую видную роль в жизни природных монархов и их окружающих. Наполеон прежде всего был человек. Как таковой, он хотел встретить свою жену не в роли императора.

В сопровождении только своего зятя Мюрата, закутанный в знаменитую серую шинель (расшитые фраки он скоро снова отложил в сторону и облекся в свой обычный простой мундир), выехал Наполеон 28 марта навстречу невесте в простом незаметном экипаже без императорских гербов. Он решил поразить Марию-Луизу неожиданностью: подойти неузнанным к ее экипажу и, назвавшись императорским посланным, вручить ей письмо.

В Курселе оба путешественника встретились с первыми экипажами поезда невесты. Это было как раз в то время, когда меняли лошадей. Никем не замеченные, Наполеон и Мюрат стали неподалеку от церкви, мимо которой должен был проехать экипаж Марии-Луизы. Дождь лил как из ведра, но Наполеон ничего этого не замечал, – так велико было его нетерпение. Ему не пришлось долго ждать. Когда приблизилась карета Марии-Луизы, он быстро подошел и хотел было уже передать молодой императрице письмо, как его узнал шталмейстер Оденард, который, конечно, не знал об его намерении. Он распахнул дверцы кареты и провозгласил немало удивленным пассажиркам, Марии-Луизе и Каролине: «Его величество император!». И вот Наполеон уже сидел в насквозь промокшем платье рядом со своей молодой женой и осыпал поцелуями ее зардевшееся как пурпур лицо.

Конечно, из предполагавшегося неожиданного сюрприза ничего не вышло. После нескольких минут взаимного разглядывания друг друга украдкой и после того, как Мария-Луиза пришла немного в себя от своего испуга, она заговорила первая. «Ваше величество, – сказала она, – вам не польстили на портрете». Правда, она представляла его себе гораздо хуже, чем он был на самом деле, и отнюдь не находила его похожим на маршала Бертье, как ей говорили. И она была этому очень рада, потому что герцог Нейшательский был совсем не в ее вкусе.

Наполеон казался тоже приятно пораженным всей особой Марии-Луизы. Его предположения, по-видимому, не обманули его. Однако красивой Марию-Луизу нельзя было назвать. Ее полное лицо носило слабые следы оспы, губы были, пожалуй, слишком толсты, голубые глаза слишком светлы и далеко расставлены, а высокий стан, пожалуй, слишком пышен. Но общее впечатление от внешности юной эрцгерцогини было в высшей степени приятное. Ее цветущая юношеская свежесть сглаживала все недостатки. Румяные свежие щеки, обилие темнорусых волос, кроткая, приятная улыбка придавали этим, пожалуй, грубым чертам лица большую прелесть. Но ее ноги и руки были действительно красивы; ножки у нее были такие маленькие и узкие, что казалось странным, как они могут носить такое пышное тело. «Молодая императрица, – говорил Меттерних, – будет и должна нравиться в Париже своей добротой, своей необычайной кротостью и простотой. Скорее некрасивая, чем хорошенькая, она тем не менее прекрасно сложена, и если она будет красиво причесана и одета, то будет очень представительна».

Но парижан не так-то легко было удовлетворить с внешней стороны, как представлял себе Меттерних. Он не думал о том, что Марии-Луизе доставалось наследство, которым не так-то легко было управлять. Он забывал о том, что предшественницей ее была женщина, искусившаяся во всех ухищрениях кокетства и способов нравиться и не пренебрегавшая ничем, чтобы завоевать себе друзей. При этом Жозефина обладала несравненной грацией креолки, любезностью в обращении и гибкостью ума и изысканным, чисто парижским вкусом в туалетах, – всем тем, что сделало ее любимицей французского народа. Всеми этими качествами отнюдь не обладала Мария-Луиза. Мать Наполеона в своих воспоминаниях говорит о ней, что «она была лишена всякого вкуса, если к ней приглядеться», и даже Бертье, который не скупился на лесть императору, и тот не находил ее красивой. Но умственный уровень Марии-Луизы был незаурядный, и образованием она далеко превосходила Жозефину. Она получила превосходное, хотя в некоторых отношениях и одностороннее воспитание. Она была музыкальна, любила искусства и литературу и всегда, насколько возможно, старалась образовать себя. Она говорила кроме своего родного языка на венгерском, богемском, французском и английском языках и имела довольно основательные познания в испанском, итальянском, латинском и даже турецком языках. Во всяком случае, она не умела скучать; она всегда умела найти себе какое-нибудь занятие. Все эти ее свойства увенчивало действительно глубокое религиозное чувство, которое даже Наполеону внушало уважение, и ее необыкновенная кротость и добродушие. Французский посланник в Мюнхене граф Отто рекомендовал эрцгерцогиню своему императору в следующих словах: «Кротость, доброта, глубокое религиозное чувство и сознание своего долга делают из нее образец, о котором говорит весь город».

arrow_back_ios