Содержание

ДЕТИ ОДНОЙ МАТЕРИ

Жила в Гореловской роще медведица. И было у неё два сына. Одного звали Ильёй, другого — Потапом. Илья постарше был. И пришлось ему и самому расти, и брата пестать. Пошлёт его, бывало, мать на речку за раками, начнёт отговариваться Илья:

— Пусть Потап сходит. Он весь день только и знает, что комаров давить.

Медведица замашет лапами на Илью.

— Что ты, — говорит. — Он же совсем ещё у нас маленький. Он и рака-то поймать не сумеет.

— Я тоже их ловить не умею, — скажет, бывало, Илья, а мать его за плечо и к речке.

— Идём, я тебя поучу, а потом сам ловить будешь.

И поучит Илью, как нужно раков ловить.

Прижаливала мать Потапа, приласкивала его. Чуть загрустит он, бывало, посылает Илью:

— Сходи, Илья, на деревню, принеси барашка. Поест Потапушка — может, повеселеет.

А Илья, бывало, возмущается:

— И Потап сходить может, вылежался, вон гладкий какой, что боров. Сходит, ничего с ним не сделается.

И опять замашет лапами медведица:

— Что ты, Илюша, он это только с виду крепкий, а так слабенький, надорвётся ещё. Да и не умеет он ещё барана взять.

— Я тоже не умею, — скажет, бывало, Илья, а мать за плечо его и в деревню.

— Идём, я тебя поучу, а потом сам ходить будешь.

И идёт Илья с матерью за бараном на деревню, а Потап у берлоги сидит, комаров на щеках у себя давит.

Так и велось у них: если что-нибудь сделать, зовёт мать Илью, а если что сладкое съесть — Потапа. Да ещё и скажет при этом, чтобы Илье не так горько было:

— Он у нас маленький, мы его жалеть с тобой должны. Пусть ест.

А Илья и не возражает — пусть так пусть.

Так и росли они с братом: в одной семье, да по-разному. Илья, тот не успеет, бывало, одно сделать, как уж мать ему другое дело подыскивает. Да он и сам, бывало, чуть выдастся часок свободный, говорит:

— Чего бы мне ещё сделать?

И Потап, бывало, тоже ходит у берлоги и тоже голову ломает: во что бы ему ещё поиграть? Но хоть и был он самым маленьким у матери, но и он вырос, взрослым стал. Берлогу себе кое-какую построил, живёт.

Илья тоже вырос, семьёй обзавёлся. И всё у него спорится, всё ладится. И раков он наловить может, и за мёдом на липу слазить. И всё у него есть. И ребятишки все в него пошли: такие же ловкие да работящие. Часто можно слышать, как говорит он жене:

— Кого бы нам сегодня, жена, в гости пригласить, медком свежим попотчевать.

А у Потапа, у того нет ничего, ничему он не выучился, ничего не умеет. И говорит он своей жене совсем иное:

— К кому бы нам, жена, с тобой сегодня в гости сходить, поесть чего-нибудь. Да и ребятишки бы сытыми спать легли.

Вот оно ведь как вышло: кого мать любила, того и обделила — трудом обделила. А без труда что у тебя может быть — одни беды. В бедах и живёт Потап, кругом обложился ими.

КТО КОГО ПЕРЕТЯНЕТ

Совсем обленился у медведицы Авдотьи медвежонок Ивашка. Что бы и когда бы ни попросила мать сделать, у него уж и ответ готов:

— Сама, что ль, не можешь.

Уж и стыдила его медведица:

— Неслух ты. Бока уж поди пролежал.

И по затылку хлыскала, ничего не помогает. И решила тогда медведица глухой прикинуться. Кличет сына:

— Ваня, сходи, сынок, принеси мне поесть чего-нибудь, неможется мне что-то.

А у Ивашки, как всегда, ответ готов:

— Сама, что ль, не можешь?

— Ты что-то сказал, сынок?.. Не расслышала я. Повтори.

Это Ивашке не тяжело, повторил он:

— Сама, что ль, не можешь за едой себе сходить?

И приложила медведица ладонь к уху:

— Ах, батюшки, вот вижу: шевелятся у тебя губы, говоришь ты мне что-то, а что — понять не могу. Совсем туга на ухо стала, глухота меня одолела. Ты мне погромче кричи, сынок. Не слышу я.

И заорал Ивашка изо всей мочи:

— Сама, что ль, не можешь за едой себе сходить?

И покатилось от дерева к дереву, от полянки к полянке: «Сама, что ль, не можешь…»

— Ну вот, — сказала медведица Авдотья. — Теперь хорошо. Теперь не только я, все слышат, что ты меня, старую, кормить не хочешь. Придут сейчас медведь Спиридон с медведем Лаврентием и поговорят с тобой.

А Ивашка знает, как медведи разговаривают: по-медвежьи. Один возьмёт за одно ухо, другой — за другое, и кто кого перетянет. Вскочил Ивашка и побежал на деревню. Принёс матери барана. Поела медведица, попить ей захотелось. Кликнула она Ивашку:

— Ваня, сходи, сынок, к речке, принеси мне воды.

А у Ивашки, как всегда, ответ готов:

— Сама, что ль, не можешь?

Сморщилась медведица, приставила ладонь к уху:

— Ты вроде что-то сказал, сынок? Повтори, не разобрала я.

Повторил Ивашка, это ему не трудно:

— Сама, что ль, не можешь за водой себе сходить?

— Ой, ну что же это? — сокрушалась медведица. — Вот вижу: говоришь ты мне что-то, шевелятся у тебя губы, а что — никак понять не могу. Темно в голове, ну никакого просвета. Ты мне погромче крикни, сынок.

И заорал Ивашка изо всей мочи:

— Сама, что ль, не можешь за водой себе сходить?

И покатилось по роще от дерева к дереву, от полянки к полянке: «Сама, что ль, не можешь…»

— Ну вот, — сказала медведица, — теперь хорошо. Теперь не только я, все в роще слышат, что ты мне, старенькой, ленишься воды принести. Сейчас придут медведь Спиридон с медведем Лаврентием и поговорят с тобой.

Вскочил Ивашка поскорее, за ведро — и к речке. Так и пошло с той поры: станет медведица посылать куда Ивашку, начнёт он отказываться, она сейчас же ладонь к уху:

— Глухота меня, сынок, одолела. Ты мне погромче кричи, чтобы не только я и другие слышали, как ты мать свою старую слушаешься. Придут тогда медведь Спиридон с медведем Лаврентием и поговорят с тобой.

Скажет так медведица, и бежит Ивашка, куда она посылает его, потому что знает он, как медведи разговаривают. Один возьмёт за одно ухо, другой — за другое, и кто кого перетянет. Поговорили они один раз с Ивашкой, чуть ли не до колен уши оттянули. Походил он с такими ушами-то, хватит!

ХИТРОСТЬ МЕДВЕДИЦЫ МАТРЁНЫ

Ничему не хотел учиться у медведицы Авдотьи медвежонок Ивашка. Бранит, бывало, его медведица, а Ивашка сердится, отмахивается, ворчит:

— И как это ты всё, мать, видишь? Это, наверное, потому, что я у тебя один. Надоел тебе, как соринка в глазу. Будь у тебя ещё хотя бы трое таких, как я, ты обо мне и не вспомнила бы даже.

И тут собралась медведица Авдотья подругу в Осинниках навестить. Передали — очень больна, последнее доживает. Встревожилась Авдотья: куда Ивашку деть? С собой взять — далеко, как бы чего не случилось в дороге. Дома одного оставить — ещё страшнее. Что делать? Как быть?

И предложила ей тут соседка медведица Матрёна:

— Да давай ты своего пострелёнка ко мне. У меня своих медвежат двое, а где двое есть, там третий не помешает.

А Ивашка и рад тому: среди Матрёниных ребят его незаметно будет. Не делай ничего — и слова никто не скажет. Хоть отдохнёт от материнского всевидящего глаза, отдохнёт от воркотни её.

Переспали ночь. Собралась медведица Матрёна завтраком медвежат кормить. Смотрит — её Мишук и Машута заправили постели, а Ивашка и не подумал даже. Как была она у него разбрыкана с ночи, так и осталась.

Задумалась медведица: «Как быть? Как сказать Ивашке об этом? Пожурить. Обидится. Скажет: если матери рядом нет, то уж и ругают меня… Нет, тут по-другому надо».

Кликнула медведица своего сына и ну его словами полоскать, виноватить:

— Ты что же это, Мишка, как постель-то плохо убрал, а? Погляди, куда у тебя подушка углом смотрит?

— К окошку, — прогудел медвежонок.

— А куда нужно, чтобы она глядела?

— К двери, — прогудел медвежонок.

— Так что же, выходит, я тебя зря учила? Да я вот тебя, неслуха, за вихор сейчас!.. Убирай всё сызнова.

Раза три пропотел Мишук, пока его мать бранить перестала. Мишука перестала, Машуту начала:

— А у тебя, Маша, что это одеяло морщит? Разве я тебя, срамница, так учила постели убирать?

Уж она её, уж она её!

«У, — думает Ивашка, — у Мишука с Машутой всё-таки заправлены койки, и то медведица вон как куделит их, а что же будет, когда она до меня доберётся?..»

Подбежал он к своей кровати, заправил её скорее, одеяло разгладил, чтобы ни одной сборники не было. Подушку углом к двери поставил, сделал всё как надо.

Похвалила его медведица:

— Молодец ты, Ваня.

И ещё своих медвежат пожурила:

— А вы?.. Эх, вы… Вот у кого учитесь постели убирать, у гостя нашего.

Стали за стол садиться. Смотрит Матрёна — её Мишук и Машута умылись, а Ивашка и не подумал даже. Он у себя дома никогда не умывается.

— Всё равно, — говорит, — к завтрему опять испачкаюсь, грязный буду. Зачем же сегодня зря воду тратить?

Ну и в гостях неумойкой за стол полез. Провёл сухой лапой по роже, и хорошо.

Задумалась медведица: «Как быть? Пристыдить Ивашку? Обидится. Если матери рядом нет, скажет, то уж и стыдят меня». И напустилась она опять на сына своего, зашумела — во всех углах берлоги отдалось:

— Что же это ты, Мишка, умылся как? Щёки потёр, а под носом кто мыть будет? Разве я тебя так умываться учила?

— Нет, — прогудел медвежонок.

— А что же ты тогда позоришь меня перед гостем? Полотенце новёхонькое грязью затираешь. Плутовством задумал отделаться? Зашелудиветь хочешь?

Уж она его, уж она его!

Раза три пропотел Мишук, пока мать его бранила. Мишука перестала, за Машуту принялась:

— А ты, Машка, что позоришь меня? Шею вымыла, а про уши забыла, грязнушка?

Уж она её, уж она её!

«У, — думает Ивашка, — Мишук с Машутой всё-таки умылись, и то медведица вон как бранит их, а что же будет, когда она увидит, что я совсем неумытый за столом сижу…»

Съёрзнул со скамейки поскорее и к умывальнику. Морду вымыл, из ушей всё выскреб, шею чисто-начисто продрал.

Похвалила его медведица:

— Молодец ты, Ваня, чистоту любишь. — И ещё своих медвежат пожурила: — Учитесь у гостя нашего, как умываться по утрам.

Так и повелось с той поры: увидит медведица Матрёна у Ивашки непорядок какой, своих медвежат журить начинает, а Ивашка догадывается и, пока до него очередь дойдёт, сделает всё как надо. Похваливает его медведица. Ивашка тоже доволен.

— Хорошо, — говорит, — что я ей чужой: не сразу она меня замечает. Пока своих отбранит, меня уж и бранить не за что. Хорошо чужим быть.

arrow_back_ios