Содержание

Центральным персонажем светских хроник был Вольтер. Газеты, в том числе и питерские, публиковали сообщения о его меню, ежедневных поучениях племяннице, да с какой ноги корифей изволил нынче встать. Церковь католическая совсем растерялась. Попы жалобно поскуливали, что умственные упражнения Вольтера и его команды не имеют ничего общего с христианской традицией, а полностью базируются на браминских учениях, завезенных английскими чайниками из безбожной Индии.

Екатерина не замедлила вступить в переписку с «бессмертными». Просвещением России тоже хотелось заняться безотлагательно. На какое-то время у нас заботы о геополитике уступили место разборкам между Дидро, Даламбером, Монтескье, Вольтером и прочими. Вольтер живо реагировал на письма Екатерины. Он видел в России непаханное сюжетное поле. Тут было о чем написать и на чем обойти ненавистных парижских собратьев. Вольтер дернулся в Питер, еле его остановили, — он-таки представлял враждебное государство. Тогда Вольтер объявил, что будет дистанционно писать «Историю Петра Великого».

Делать нечего, пришлось нашим академикам его обслуживать. Они получили темы, возились в архивах и сдавали наработки И.И. Шувалову — для цензуры, перевода на французский и отсылки в Париж. Шувалов заставлял эти материалы сокращать, чтобы меньше переводить и чтобы не выметать мерзости русской жизни из нашей избы на версальский паркет. Ломоносов, ворчливо матерясь, резал историю по живому, — сокращал Самозванца, Михаила, Алексея и Федора Романовых. Вольтеровская «История» вышла в свет и вызвала у наших патриотов приступы тошноты. Француз превратил драму в комикс.

Попытки Екатерины насадить науки в России ограничились поощрением литературы. Старый Ломоносов хотел этим воспользоваться, интриговал против Тредиаковского и Сумарокова, строчил новые оды, копал под еще более старого президента Академии Шумахера, но ему все равно предпочли немца Тауберта. И наш гений ушел на покой, окончив свой многолетний исторический труд смертью Ярослава Мудрого и собственной смертью 4 апреля 1765 года — в понедельник после Воскресения Христова. «Густая толпа народу» следовала за ним на кладбище Невского монастыря.

В общем, просветительство пока коснулось только питерского и московского бомонда, до системной образовательной реформы дело не дошло, но количество школ, училищ, дамских курсов, частных школ и военных училищ постепенно увеличивалось. Развивалось светское писательство и издательство, возникали литературные кружки, художественные группы, салоны, театрики. Особое внимание уделялось официальному портрету. Портретисты не успевали краски растирать, — огромная очередь сановных и монарших ликов бряцала кошельками у их порогов.

Сама Императрица тоже не чуралась творчества. За пять лет правления беспокойной страной у нее образовался приличный жизненный опыт, накопилась страшная статистика, в бумагах осели жуткие эпизоды гражданской и семейной жизни, провинциальный и столичный беспредел составили бесценный капитал. Такой багаж наши писатели обычно собирают только под конец жизни, наскитавшись по бардакам, фронтам и лагерям. Тогда уж они садятся и при свете лучины или галогена пишут всероссийскую эпопею на военном, лагерном или хлебоуборочном фоне.

Екатерина распорядилась своим багажом утилитарно. Она выдала не пудовую гирю о войне, мире и танцах-шманцах, а «Наказ» своим беспутным подданным. «Наказ» содержал такие диковины, как презумпция невиновности, рассуждения о недопустимости смертной казни и пыток, понятия неприкосновенности частной собственности, в том числе — на землю, подходы к освобождению крепостных, мысли о праве рабов на смену хозяев или на самовыкуп. Крамола вызвала много шуму, брожения в просвещенных умах, охов, ахов и недоумений. Сокращенный из предосторожности текст «Наказа» был напечатан у нас 30 июля 1767 года, но и в журнальном варианте сохранял столько разных эгалите и фратерните, что перевод его на французский язык был срублен-таки парижским цензором. Браво, Катя! Умыла версальских гуляк! В дидро их и в ведро!

Но «Наказ» — не просто литература из куража. В день его публикации в Москве приступила к работе «Комиссия для подготовки «Уложения», документа, продолжающего дело «Русской правды» и указов Петра Великого. И «Наказ» неизбежно становился его основой. В 10 часов утра 31 июля 1767 года в Грановитой палате Кремля засело 428 человек. С председательствующим генерал-прокурором и приехавшей вскоре Императрицей набралось 430 — почти состав нынешней Госдумы. Сначала тайным голосованием избрали кандидатов на должность маршала — председателя съезда. Наивысший балл набрали два Орловых, Чернышев, Бибиков, еще один Орлов, Волконский и Панин. После нескольких самоотводов кандидатуры Орлова, Чернышева и Бибикова поступили к Екатерине на выбор. Она и тут блестнула вольностью. Маршалом стал костромской депутат Бибиков.

Начались заседания. Сначала читали «Наказ». Депутаты сморкались от умиления в предчувствии всенародного процветания. А когда под грановитыми сводами грянула кода: «Боже, сохрани, чтоб после окончания сего законодательства был какой народ больше справедлив и, следовательно, более процветающ. Намерение законов наших было бы не исполнено: несчастие, до которого я дожить не желаю», — рыдание охватило всех...

Однако, благость намерений как-то кривовато выворачивалась у наших «законодателей». Вы думаете они бросились выковывать из «Наказа» Российскую Конституцию? Черта с два! 9 августа повестку дня откуда ни возьмись заслонил вопрос: «Что сделать для государыни, благодеющей своим подданным и служащей примером всем монархам? Чем изъявить, сколь много ей обязаны все счастливые народы, ею управляемые?». Долго думали, обсуждали, наконец решили поднести Екатерине титул «Премудрой и великой матери отечества». Екатерина едва отбоярилась от матерного титула, разобрав его по частям морфологически и семантически.

Наконец, работа устаканилась, пошли длинные рассуждения о вселенском значении России, тяжкой дворянской доле, сословиях и чинах, девственной непорочности церкви. Много цокали языками о воровстве, казачестве, чиновных безобразиях. В подтверждение пристального внимания к делам народным силовики затребовали из провинций горячие факты на злобу дня. Так, благодаря съезду, на свет божий всплыло эпохальное дело Салтычихи...

Дарья Николаевна Салтыкова (Солтыкова) овдовела в 25 лет...

Не пробовали? — очень пробирает!..

Под рукой у озабоченной девушки оказалась целая толпа крепостных да дворовых. Возможно, были там и ходкие мужики, но по холопской своей нерешительности и недогадливости не дерзнули они осветить хозяйке истиный путь из тупика. Дама впала в садистский экстаз. Она собственноручно порола слуг и служанок, прижигала им уши раскаленными щипцами, обливала кипятком. Она истощала свои силы, но ничего не помогало. Челядинцы по-прежнему скользили мимо фавнами и нимфами. Стали пороть фавнов специальной карательной командой, но вместо облегчения по мере развития экзекуции барыне становилось хуже, она доходила до бешенства, кричала: «Бейте до смерти — я в ответе!».

Народ недоуменно жаловался, — жалобы возвращались к Дарье. Наконец, когда количество мертвых душ перевалило за сто, очередной плач попал-таки в столичные канцелярии.

Мужчины в виц-мундирах тоже не врубились в суть физического процесса и рекомендовали для выяснения Дашу пытать. Екатерина была против пыток и порешила приставить к истеричке правильного попа — для увещевания и дознания о грехе. А потом уж и пытать. Поп телесных проблем не осилил, а по духовной линии Дарья держалась насмерть.

Подняли все ее дела. Набрали 75 смертельных эпизодов — на 23 больше, чем у нашего Чикатило. Следствие доказало 38, сколько-то отбросили, а 26 остались «под подозрением».

На фоне юридического съезда в 1768 году последовал царский указ. Салтычиху обозвали «уродом рода человеческого», причину садизма оставили за рамками земной логики и заподозрили, что дело в «богоотступной душе». Дарью лишили дворянства, фамилии покойного мужа и даже девичьей фамилии (!). Далее в указе следовал регламент гражданской казни.

И казнь свершилась. Дарью вывели на Красную площадь, приковали к столбу, повесили на шею табличку «Мучительница и душегубица», продержали на позоре один час, заковали в кандалы, отвели в московский Ивановский монастырь, посадили в «нарочито сделанную» подземную тюрьму, где кормили монашеской пищей при свече. Свечу гасили после еды, следили, чтобы свет божий не проникал в узилище. Во время церковного служения зэчку выводили в специальное место у церкви, куда доносилось душеспасительное пение.

После 11 лет таких упражнений тело Дарью Николаевну уже не беспокоило, и наказание смягчили. Узницу перевели в наземный каменный каземат. В 1801 году после 33 лет отсидки роковая дама скончалась. Она не написала разъяснений и мемуаров, подобных сочинениям ее французского собрата маркиза де Сада, но память о Салтычихе и поныне жива в непонятливом нашем народе. Воистину сказано: «В СССР секса нет!».

На съезде разбирались и другие ужасы, так что до смягчения нравов и уставов дело не дошло.

Съезд угас, а самозванство возгорелось. Регулярно присылались сообщения о «выкрикнутых» в народе угрозах типа: «ужо придет Петр Федорович!». О них — ниже. Отметим только очаровательный «иностранный» сценарий 1768 года.

Восемнадцатилетний адъютант Опочнин разгласил, что на самом деле он не сын генерал-майора, а сын английского короля и Елизаветы Петровны. Король будто бы приезжал в Россию инкогнито, и незамужняя Елизавета никак не смогла ему противостоять. Приятно было в это верить, но Екатерина велела услать юного «королевича» на «линию», туда, где и ныне пересекаются пути оружия русского и оружия чеченского...

Прививка Просвещения

Екатерина не унималась в просветительском азарте. Она во всем стремилась быть реальным национальным лидером, пускаясь в самые тяжкие предприятия...

Вообразите себе модель поведения идеального вождя. Вождь, как известно, почти всегда должен находиться впереди стаи, на лихом коне, on the fire line, и т.д. В этом смысле предлагаю рассмотреть несколько дат и картин.

arrow_back_ios