Содержание

Корректор Перепченко Пётр

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Представление

У меня ломаются ногти. Потому что опять весна и витамины вымылись из тела. Я сама, как испорченный витамин, который вышел на вечную прогулку из чьего-то дурацкого тела. Смотрю на свои ногти – они как всегда ломаются, от меня отваливаются мелкие кусочки. Сама же я, как один большой кусок мяса, и меня даже можно было бы пожарить с хрустящим солнечным луком и раздать беднякам. А если к такому изысканному блюду приставить бутылку любого алкоголя, то они, вероятно, устроят колоссальный пир. Пир на весь мир. Сгрызут меня до дыр, и вот уже за домом виднеется костей моих меловой пар.

Я высунула голову в окно и не узнала ничего нового. Не люблю скучать, но ведь скука – это тоже занятие, поэтому я вся в делах. Каждый день, каждую минуту.

Чувствую такую болотную полноту в теле, как будто меня на самом деле однажды пожарят, но до этого я успею прожить хоть какую-нибудь жизнь (не обязательно долгую) и узнать немало дивных вещей. А после – на костёр. Чёрт, меньше всего я хочу быть очередной Жанной д'Aрк. Сегодня умирать уже не нужно, чтобы показать всему миру то, что ты хочешь получить. Можно просто лениво тыкнуть пальцем и купить.

У меня нерушимые карманы бумажных денег. Я нарисовала их сама. Теперь ощущаю себя богатой аристократкой. Могу купить всё, что пожелаю. А потом – на костёр с луком.

Ещё у меня тонкая ступня. Тонкая, но длинная – 41-й размер обуви. Я твёрдо стою на этой плешивой земле, упираюсь головой в столпы воздуха, потому что я миллионер и я много чего знаю. Я много говорю «я». Не знаю, почему, вроде бы чрезмерного эгоизма во мне до этого дня не наблюдалось.

Многие писатели пишут о девушках лёгкого поведения. Словно в шлюхах и есть весь смысл, словно в них лежит ключ к вечной славе. Написал один раз «шлюха» – всё, тебя читают тысячи. Написал ещё раз – и вот, пожалуйста, уже целый миллион горящих глаз ждут твоего следующего романа или что ты там пописываешь вечерами после скучной работы у себя дома.

Интересно, какая на вкус человечина? Изменится ли мой собственный вкус от килограмма репчатого лука? А от двух? А от лука-порея?

Каждый день – это мини-жизнь. Ты можешь делать всё, что хочешь, и справлять дни рождения хоть каждый день, приговаривая: «Ура, я всё ещё жив». Или так: «Ну вот… я всё ещё жив…».

Друзей почти нет, зато есть очень много знакомых. Так много, что я не знаю их имён. Самое лестное – что все они знают моё имя, знают, кто я, что делаю, что люблю, а что нет. Они говорят мне «привет», а на самом деле они знают обо мне гораздо больше, но делают вид, что скрывают. Так всем удобно.

Мне искренне нравятся красивые голоса. Когда ими не поют, а просто разговаривают. Голос – это острый нож, и им успешно можно разделать, разрезать, почиркать всё что угодно: мой палец или твоё настроение.

Бомжи, наверное, начнут с моих долговязых пальцев. Обгладывая, надкусывая, принюхиваясь к спелому аромату свежего человечьего мясца. Боже мой, какая им вообще разница, как я буду пахнуть. Они запьют мою вонь алкоголем и ничего не почувствуют.

Глава 1

Все мы – пыль.

Я – пыль.

Барахтаюсь в этом безлюдном поле бетонных домов, выкрикиваю обещания, пытаясь разорвать суицидальный покров, который отделяет тебя от меня. Словно кто-то стоит надо мной и удерживает моё тело, творит всю эту никчёмную реальность из прокуренных диалогов в холодной ванной комнате, которая никому не принадлежит.

Я сижу у окна, анализирую прохожих и даже закурила бы, вот если бы только умела это делать. Меня всегда окружают прокуренные помещения, но сама при этом я не курю. Я не умею.

Меня больше не приглашают на дни рождения. Наверное, потому что боятся, что я их испорчу. Испорчу своим пыльным присутствием просто потому, что не так давно я перестала много говорить вслух. Но ведь это не значит, что я молчу в своей голове. Но до этого мало кому есть дело.

Солнце готовит из меня наливную булочку, парящую на подоконнике, как на кружевном блюдце. Мне наплевать. Ещё с утра я была просто куском чего-то неопределённого.

У меня нет власти, чтобы разорвать эту оболочку. Воля живёт глубоко в моей крови, прячется в лиловых кристаллах, которые щедро разбросаны по всему моему телу, я уже и не помню, как выглядит моя воля, какая она на вкус. Кристаллы – это всего лишь образ, не уверена, что во мне есть хоть что-то кроме красной крови и что там ещё у всех людей внутри.

В окне совсем нет прекрасных людей. Ни в одном окне нет интересных людей. Все нормальные люди спрятаны в самих окнах, их давно переварили их дома. Мой дом ест меня уже давно, он сплёвывает направо мои тугие ресницы, избавляясь от лишних частей тела. Но меня это не волнует, пусть так. Мои ресницы кому-нибудь ещё пригодятся.

Я почистила зубы, надеясь таким образом очистить от себя хотя бы часть всего того, что уже успело налипнуть. Мне тошно и противно от того, что я чётко ощущаю, как вся эта гадкая пылища висит на мне. Ваши черные сплетни, твои протухшие взгляды, её черствая зависть. Всё такое блаженное, сладко-горькое, как протухшее яйцо на запах и как грязная кровь на цвет. Бесит.

Но пыль всё время коварно пробивается откуда-то. У неё есть оловянное логово, в котором хранятся её мертвецки сонные дети, не знавшие счастья и мармелада. Ты знаешь, я чувствую, как она на меня бросается. Поджидает, пока я не смотрю, и накидывается сверху вниз. Тонкие пневматические пылинки неизбежно падают на струи моих коротких волос, на подушки моих слишком острых губ. Всё это чувствуется, но я никак не могу остановить это дьявольское действо. Ничего не могу поделать.

Все мои и наши знакомые по ночам совсем другие. Они срывают с себя все вот эти вот фабричные обшивки и перерождаются во что-то другое, каждое утро заново засыхая и возрождаясь. Днём они функционируют в типичных магазинах, зарабатывая себе на хлеб и алкоголь, а ночью пьют и некрасиво смеются. Ночью они совсем другие и не носят беспросветные костюмы. Когда темнота охватывает их лёгкие тела, каждый превращается в того, кем хотел бы быть. Они усмехаются месяцу на небе, видя в нём воспроизведение самих себя. Но им только мерещится. Тогда они облизываются и щедро угощают водкой любого, кто придумает хоть какую-нибудь гнусную лесть.

И я не говорю, что я – особенная.

Ты ведь и так это знаешь. Ты чувствуешь мою кривобокую индивидуальность, которая зарыта под тоннами всякой всячины. Но я не могу сопротивляться. То, что есть внутри – это так просто не выкинуть, к сожалению.

Ты говоришь, что мне нужно много плакать. Но я не вижу в этом никакого смысла. В слезах нет смысла. Они не дарят удовольствий, слёзы вонзаются в налитые яблоки моих бледных щёк и, как черви, разъедают сладкий плод. От слёз у меня остаются шрамы, и их уже не спрятать. Ты не захочешь целовать меня больше. Поэтому я не плачу. Я просто молчу и смотрю в окно.

Глава 2

Акая осторожно грызла некрасивое яблоко, изредка вставляя едкие комментарии.

Услышав мою очередную теорию о мире и космосе, она решила промолчать, и верно: мне нужны только её уши. Моего рта обычно было более чем достаточно, чтобы произвести все те звуки, которые необходимы.

Я расхаживала по сиротливой комнате, меряя шагами и руками всё, что угодно. Перебирала за разговором с её ушами пыльные тома и грязные чехлы. Всё валялось, как на кладбище – с пессимистической тоской и высокомерным торжеством. Комната Акаи была похоронена уже пару лет назад, и она этого не скрывала. Ей не нужно пустое сострадание, её глаза горят гораздо ярче, чем все деньги в мире.

Акая высокая и стройная. Типичные слова о таком нетипичном человеке. Её ноги состоят из миллиардов клеточек и остальных необходимых веществ. Она часто ест свои губы, которых почти уже не видно, и то и дело дёргает правым плечом. Плечо Акаи существует отдельно от её анатомически правильного тела, когда она улыбается – её плечо взлетает, как воробышек. Она показывает свою угловатую улыбку только тогда, когда рядом есть я. Она бы многое сделала для того, чтобы я никогда её не оставляла. Акая любит улыбаться, но может это делать только со мной.

Я рассматриваю неровный потолок, подыскивая нужные слова. Тем временем она принимается названивать кому-то, ища нужный номер в грязной телефонной книжке, которая валялась под кроватью вместе с давнишними газетами и бессодержательными бутылками.

Уяснив, что здесь я не найду того, что мне нужно, я решительно выхожу из её квартиры, отправляюсь гулять по улочкам моего города. Когда я ухожу, я не прощаюсь. Акая не смотрит мне вслед, она смотрит под свою кровать.

Город был предательски небольшим, и каждый знал меня лично (мне всегда так казалось).

Всё меня раздражало, и я взяла и разбила пустую бутылку об угрюмую стену дома, и тут же из обшарпанного окна вылезла чья-то морда и принялась распространять жалкие звуки, как эмбрион, который очень хочет во весь голос ругнуться в пьяной утробе своей матери, но звук никак не выходит.

Я пошла дальше по улице, потому что мне не хотелось об этом думать больше.

На улице днём нет совсем ничего увлекательного. Утята-школьники и шкафы-старики ползают по своим траекториям, иногда сталкиваясь и громко ругаясь матом. У меня был свой собственный путь, и я смотрела только вверх. Ничего интересного – просто висит вода. Обрушилась бы она на меня вся, хочу попробовать всю воду мира на вкус. Раскусить орех счастья, начать что-то принципиально новое, не связанное с этим городом. Вот вымыло бы сначала меня небо от всей этой пыли, а потом сразу за что-нибудь другое, за то, чего ещё в этом мире не было.

У меня болят руки. Вчера я с кем-то подралась, кажется. Мы спорили о чём-то безумно важном, что с приходом нового дня потеряло свой удельный вес. Теперь это не имеет никакого значения, но руки всё ещё болят. И немного разбит нос, всё ещё изредка капает кровь, то на мой башмак, то на каких-то случайных людей.

Вообще я не пью, я просто смотрю, как пьют другие. А другие пьют очень много, и от их смрадных дыханий пьянею и я. И начинаю изрыгивать новые теории для самой себя, чтобы осознать, что всё ещё могу мыслить. А они в это время слушают, специально или случайно, не знаю, а потом мы начинаем спорить и драться.

Трубы города качаются, как иглы в венах болезненных людей, наклоняются в туманах зловония, кренятся и возвращаются вновь на свои места. Солнце молчит, его лучи уже не греют мою кожу. Облака всё ещё на своих местах. Что ещё здесь?

Разнося пыль на дурацких ботинках, я всё шла, цепляясь зрачками за вывески лавок аж до крови. Вывески предлагали мне всё, что я могла бы только захотеть, но я просто не желала этого, меня не интересовали одежда, рыба и золото. То, что меня интересовало, не могло бы взвеситься в граммах и уложиться в дырявый пакет с голой девушкой. Я просто шагала дальше.

Басистая тётка, словно беременная жиром, шла напролом встречного движения, как бы выкрикивая своими вопиющими губами лозунги нового мира (или какого-то старого), она задела меня своим бетонным плечом, я лишь обернулась и посмотрела ей вслед. Мои глаза молчали, но рот ворчал, как старый дед, я не могла остановиться, меня понесло сильным течением, и я села на скамейку (как кстати). У меня постоянно кружится голова, и, наверно, я когда-нибудь скончаюсь.

Днём на улице нет проституток и почти не льётся водка. Не знаю, нужно ли мне это, но без этих двух всем вокруг намного тоскливее. Так устроена жизнь, но не будем об этом.

Я пришла домой и завалилась в душ изучать новые раны на моём лепестковом теле. Я одна – как большое весло, которым гребут по реке жизни. Моя кожа не успевает высохнуть, как опять вонзается в поток отбросов, и снова конечности протыкаются человеческими плевками. Нос заживёт совсем скоро. Мой вид напоминает полуомлет: я недожаренная и скукоженная, это мне льстит, я люблю менять своё тело по пустякам. Сегодня пусть будет так.

Я лежу в ванной. Круг воды опоясывает меня, сжимает горло, как резиновый круг – ребёнка с лазурными глазами, у меня у самой голубые глаза, но это не даёт мне никакой форы, знаешь. Лучше просто их закрыть, чтобы они перестали казаться такими важными.

В холодильнике давно погибли все съестные припасы, от этих печальных мыслей меня спасает телефонный звонок, и трубка тотчас падает прямо в ладони.

– Приезжай ко мне.

И серенада гудков распадается на тысячи осколков. По мне стекает вода, я только что выскочила из ванной.

Конечно, я знаю, кто это. Его голос трудно спутать с кем-то другим. Как прогнивший апельсин, обступленный ореолом скисших сливок. А сверху зрелая вишня. С прожорливым червяком внутри. Необычное сочетание, правда? Вот и Его голос почти такой же.

Начинаю напяливать на себя разные вещи, чтобы прикрыть естественную наготу. Смотрюсь в зеркало и вижу себя, ничего удивительного – всё тот же человек с чуть разбитым носом. Интересно, что Он скажет. Наверное, ничего. Он вообще почти не говорит. Только тогда, когда Ему что-то нужно услышать в ответ.

Ещё у Него слишком длинные ноги, они могут даже убить, если вступят в заговор с его беспечным мозгом, тогда от моего снежного тела вряд ли что останется. Только кости, которые без труда можно отдать огню в апельсиновой печи времени. Шерстяной свитер на всё ещё мокрую спину.

arrow_back_ios