Содержание

Дело № 1

«Время до отлёта ещё есть!»

Таможенник в десятый раз перечитывал мои документы. Только подумать, какой ответственный человек!

Единственным ориентиром на его широкой физиономии были аккуратно подстриженные усы, лоснившиеся от пота. Время от времени он, не глядя, протягивал руку к краю широченного стола, доставал из коробки очередную салфетку, вытирал лицо и бросал влажный белый комочек куда-то под стол — в утилизатор. Но так как лицо у него было большое, а усами он занимался в последнюю очередь, то салфетки на них не хватало, и они продолжали поблескивать.

На коробке с салфетками было написано «Полуденная роза». Однако таможенник благоухал тушёной рыбой. Наверное, под «розой» подразумевался цвет. Или тактильные ощущения?

— Поня-атно, — пропыхтел таможенник и оценивающе взглянул на меня, постукивая толстыми пальцами по экрану столешницы. Экран не реагировал — видимо, учитывал привычку.

Маленькие глазки чиновника были преисполнены подозрительности. Взгляд ползал вверх-вниз — искал, за что зацепиться. Он очень старался — маленький ответственный человечек на работе, которая давно уже ничего не значила!

Было время, когда таможни стояли на границах государств и проверяли людей и грузы. Причём делали это без поддержки логосов и камиллов — только опыт, интуиция, внимание да ещё собаки, которые вынюхивали запрещённые вещества.

Теперь от той таможни осталось одно название. Светлое просторное помещение с высокими потолками, стол у одной стены и диваны для ожидания у другой. Это мог быть и кабинет доктора, и приёмная администратора. Всё-таки независимая автономная станция — не другая страна! Но правила никуда не делись, а значит, их можно нарушить, осознанно или нечаянно. Особенно если перевозить что-нибудь нестандартное. Например, меня.

— А почему вы не провели его через Карусель? — поинтересовался таможенник.

— Через что? — мой сопровождающий очнулся от дремоты, в которую он погружался на каждой проверке — а их было изрядно!

— Через пост техников, — объяснил таможенник. — Пятый блок, офис 5-3-15.

Услышав номер, я осознал, что так и не разглядел табличку на двери, через которую мы прошли пятнадцать минут назад. «5-3-15» помню и «Технический проверочно-пропускной пункт», а ещё — как сопел лейтенант Нортонсон, недовольный очередной задержкой.

— Мы там были, — отозвался лейтенант.

Он умело подавил зевок и расправил плечи, потягиваясь.

— Были. И нас послали сюда.

— Такой крюк сделали! — таможенник достал ещё одну салфетку. — Можно было связаться и уточнить, — и он принялся обрабатывать сначала усы, и уже потом щёки, переносицу и лоб. На лоб салфетки не хватило.

— Мне в любом случае нужно было туда зайти, — объяснил Нортонсон. — А если они ошиблись, мы можем вернуться. Время до отлёта ещё есть!

Последние слова выдавали его настроение. Судя по всему, полсекунды до взрыва. А может быть, полгода. Интересно, каким он будет, этот взрыв? И будет ли вообще? Что расположено с другой стороны этого непрошибаемого спокойствия?

У лейтенанта имелся адский запас терпения, в чём я неоднократно убеждался за последние три дня — те самые три дня, которые входили в его законный отпуск! Конечно, ему компенсируют это время. Но отпуск дома и близко не стоит с отпуском, проведённым на станциях Солнечной системы.

Однако Нортонсон ни разу не пожаловался. Об испорченном отпуске я узнал, когда перед ним извинялись. Он же пожимал плечами и напоминал, что это его долг. Всё-таки он был представителем Администрации «Тильды-1» — станции, куда меня отправляют и где я останусь на всю жизнь…

— Так нам возвращаться? — переспросил лейтенант. — На эту, как её, Карусель?

— Нет, нет, не надо, — вздохнул таможенник, нервно комкая салфетку. — Если они направили ко мне… В нём же нет никакой электроники?

— Только это, насколько мне известно, — и Нортонсон пальцем постучал себя по задней стороне шеи — там, где начинается затылок.

Я мог бы увидеть этот жест, если бы скосил глаза и слегка повернул голову. Но я и без того знал, куда именно он укажет. Просто не хотел смотреть. Достаточно было того, что я думал об этом месте и о том, что там находится. Думал, ненавидел свои мысли и не мог перестать. Чарли это тоже не нравилось. Но он нашёл свой способ забыть о «белой обезьяне».

— Ну, если ничего другого нет — тогда всё верно! — и насквозь промокший комочек салфетки присоединился к своим родственникам в корзине. — Тогда его ко мне! — И он похлопал ладонями по столешнице, как будто приглашал.

Стол у него был просторный, спору нет. При желании я бы на нём поместился, разве что ноги пришлось бы свесить. А что потом? Вот именно! Придя к такому же выводу, таможенник страшно смутился, побагровел и, склонившись над экраном, вновь принялся перечитывать документы.

Мне стало стыдно. Вот ещё один человек, чья жизнь подпорчена самим фактом моего существования. Пока по мелочи, но дальше — больше. Сколько их будет — обиженных, смущённых, испуганных, вынужденных идти на уступки? А я ничем не смогу это компенсировать! Я — никто, даже больше, чем никто. Мне никогда не доверят ничего важного, ничего достойного. Я буду лишь мешать. Бесполезное и неприятное создание… И если Чарли пришёл к такому же выводу, то он — самый умный из всех нас!

— Так-так… — пробормотал таможенник, не желая уступать. — А, вот оно… На снимке у него глаза серые, а я вижу, что голубые! — пожаловался он, взглянул мельком на меня и снова занялся документом. — И записано, что рост 185 и четыре, а тут все девяносто!

— Доставайте линейку, будем мерить, — пробормотал я. — Всё, что можно. Каждый сантиметр!

Нортонсон нервно хихикнул и откашлялся.

Таможенник вздрогнул. На его красном блестящем лице отразились поочерёдно страх, удивление, гнев и почему-то стыд. Мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Всё-таки я проверю, — упрямо заявил он и слез с кресла.

Рост у него был не больше ста шестидесяти. Чувствовался избыток веса — на станциях Солнечной системы к этому относятся терпимее. Может, он был болен? На макушке, среди реденьких рыжеватых волос сияла круглая проплешина. А ведь он мог бы сделать пересадку волос. По-хорошему, мог бы многое сделать с собой! Но, похоже, в какой-то момент сдался и решил, что и так сойдёт. Спасибо Чарли — теперь я это понимал. Бывают ситуации, когда бессмысленно бороться за себя.

— Наклонись, — велел таможенник — и я отвесил поклон, да так и замер в этой позе, пока он цеплял что-то к моим волосам.

Он прикасался к моей голове. И наверняка видел мой затылок. Он знал, что там и зачем это там. Интересно, он почувствовал искушение?

— Разогнись.

Я послушался.

— Так-так, — на меня таможенник не смотрел — его внимание было полностью поглощено линейкой, луч которой упирался в пол под моими ступнями. — Всё верно! Сто восемьдесят пять и четыре. Наг…

Он не успел договорить — я протянул ему датчик, который он прилепил к моей макушке.

— Спасибо… — таможенник остолбенел.

Со стороны Нортонсона донёсся выразительный вздох. Если бы он врезал мне, я бы благодарен.

Тем временем чиновник вышел из ступора, взял датчик с моей ладони и торопливо вернулся за свой стол. Спрятался. Отгородился.

— Всё? — поинтересовался Нортонсон.

— Всё. Конечно, всё, — таможенник расписался в соответствующей графе, поставил отпечаток большого пальца и закрыл документы. И снова посмотрел на меня, как будто хотел что-то спросить. И уже не у лейтенанта — у меня лично.

А я вдруг понял, что настолько привык к исследованиям и осмотрам, что даже не осознаю, насколько это унизительно. Всю жизнь меня сравнивали с некими эталонами. Реакция, состояние, самочувствие, рост и вес — малейшее изменение или отступление от параметров становилось событием. При этом никто не знал наверняка, каким должен быть этот эталон. Мы были terra incognita — и не только для исследователей, но и для нас самих. Раньше это нравилось. После «Кальвиса» и сертификации начало пугать.

«Сделай что-нибудь!»

Сертификация в корне отличалась от других проверок — мы сразу это поняли. Закончив с анализами, сканированием и ощупыванием, нас принялись вызывать по одному на собеседование. Я был третьим. Там были стандартные вопросы типа «кем ты себя считаешь?» и «как ты относишься к людям?», а также извращённое «расскажите о своём предназначении», «что вы думаете о своих учителях», «какие поступки вы считаете правильными, а какие — недопустимыми?» Вопросы, пожирающие сами себя. Если ответить на них определённое количество раз, ответ, каким бы правильным и честным он ни был, станет лишь набором слов. К счастью, нас не часто мучили тестами подобного рода, и я без особого отвращения признался в том, в чём привык признаваться лишь самому себе.

В конце меня попросили «сделать что-нибудь». Тощая тётка с лицом английской гончей попросила, не поднимая глаз. Пробубнила под нос и даже не взглянула в мою сторону — знала, что остальные наблюдают.

Я смотрел на комиссию и думал о том, что они хотят моей смерти. На самом деле всё было несколько сложнее: только треть действительно желала от греха подальше утилизировать меня и ребят. Остальные попросту не хотели брать на себя лишнюю ответственность. Придётся ведь, так или иначе, отвечать за наши поступки — им отвечать, всем и каждому. Были там и те, кто искренне считал нас… ну, не людьми, конечно, но существами, достойными жизни. Потому что столько угрохали в проект! Жалко, если всё кончится так.

Лучше бы они действительно хотели моей смерти! По личным причинам или идеологическим, например. Скрипели бы зубами от ненависти, задыхались бы от отвращения, багровели бы от ярости: «Сдохни! Исчезни! Умри!» Но врагов не выбирают. Мне достались спокойные и равнодушные.

И я прыгнул. Слегка присел, согнув колени, оттолкнулся со всей силы — и прыгнул вверх. Не знаю, почему не поднял руку. Хотелось поднять, помню точно. Подумал о том, что надо бы подстраховаться, но не успел — ударился макушкой о потолок. Четыре метра — ерунда, я бы и пять взял! Больно было, как от баскетбольного мяча. Вернувшись на грешную землю, я принялся судорожно тереть место ушиба ладонью, надеясь, что влага под пальцами — это пот, а не кровь. Потом шишка вскочила, и пару недель меня дразнили «Кузнечиком».

Психолог из комиссии назвал это «неосознанной попыткой покинуть враждебную территорию и избежать конфликта». На самом деле я хотел выпрыгнуть из себя… В итоге так и получилось: меня вышвырнули из мира, к которому я привык, разлучили с теми, кого я считал своей семьёй, и отправили — неизвестно куда и непонятно зачем. От меня остались лишь задокументированные сто восемьдесят пять и четыре десятых сантиметра. Остальное умерло вместе с Чарли.

— Пошли! — коротко бросил мне Нортонсон.

Мы покинули таможенный офис под мягкий шелест автоматических дверей. Я обернулся на табличку, вспомнив, что забыл посмотреть, когда мы входили. И тогда понял, как называли этот офис в порту.

Если пункт технического осмотра был «Каруселью», то пункт биологической проверки наверняка нарекли «Зверинцем». То, что я принял за тушёную рыбу, было запахом корма — вкусняшек в кармане, чтобы «пациенты» хорошо себя вели. Линейка предназначалась не для людей, как и большой стол. Монитор в столешнице был приучен не реагировать на прикосновения лап, хвостов и языков. И реакция на мои слова — это реакция человека, привыкшего, что осматриваемые объекты могут лишь мяукать, лаять и шипеть.

Толстому некрасивому таможеннику было всё равно, как он выглядит с точки зрения людей. Ему было достаточно любви тех, кто оставил шерстинки на его рабочем костюме. Вроде той, что прилипла к рукаву моего комбинезона. Чёрный волосок. Кажется, кошачий. На удачу?

— Ну, что ты лыбишься? — вздохнул Нортонсон. — Я же попросил вести себя тихо! Ты понимаешь, что будет, если нас не пустят на борт? А? Чего молчишь?

— Чтобы не говорить, — прошептал я.

— Что?!

— Веду себя тихо.

Лейтенант вздохнул, но ничего не ответил.

Как бы я хотел узнать: такое отношение ко мне — его обычная реакция или проявление жалости? Он сочувствовал мне — или поступал так, как поступал всегда? Не факт, что у меня потом будет возможность выяснить это наверняка.

Там, куда мы летим — в тупике моей жизни — лейтенант Нортонсон будет единственным человеком, который знал меня всего, целиком. Он даже Чарли успел разглядеть. И он видел, как от меня отрезали куски, пока не осталось только то, что умещается в документах.

Я даже не мог ничего взять с собой в своё первое и единственное путешествие! Даже дурацкую фотографию — не положено. Потому что принято считать, что я не нуждаюсь в таких вещах.

— Мы полетим в пассажирском отсеке, вместе со всеми, — сказал лейтенант, глядя прямо перед собой, пока мы шли по пустому коридору. — Постарайся и дальше молчать. Хотя бы из уважения.

Он неправильно меня мотивировал! Попросту не знал, что надо говорить таким, как я. Поэтому обращался со мной как с равным. Лучше бы он напомнил мне, кто я! Лучше бы посоветовал привыкать к новому статусу: говорить, только когда велят, и не делать ничего, кроме того, что положено. Это правила, к которым мне придётся привыкнуть, потому что альтернатива — то, что сделал мой друг и брат Чарли. Жаль, я не могу сказать ему «спасибо» за науку! Зато я смог наконец-то осознать: два года назад моя жизнь изменилась раз и навсегда. Высылка на «Тильду» — лишь малая часть этих изменений.

arrow_back_ios